Читаем Все мои братья онлайн бесплатно

В 1953 году в Саратове на всесоюзных соревнованиях по гребле на байдарках мы с подругой выиграли решающий заезд. Публика аплодировала. Играл оркестр. Стоя на пьедестале, я смотрела на праздничную толпу и неожиданно увидела в ней человека, который показался мне знакомым.

Это был мужчина в отлично подогнанной военной форме. Я вгляделась пристальнее в черты его лица. Неужели передо мной Николай Александрович Шорин? Тот самый Шорин, который в трудном сорок первом командовал батальоном. Я была санинструктором в том батальоне. Шли кровопролитные бои под Ленинградом. Незабываемое время. Незабываемые люди. Незабываемые имена…

Началась церемония закрытия чемпионата. Награждали победителей. Но я покинула свой пьедестал и вклинилась в толпу.

— Николай Александрович!..

Он оторопел. Он долго всматривался в мое лицо. Наконец узнал.

— А, Царева!..

— Когда-то была Царева…

Комбат протянул мне руку. Все глядели на нас. Оркестранты перестали дуть в свои трубы.

— Не будем мешать им…

— Не будем…

Мы отошли в сторонку. Шорин смеялся.

— Надо же, как ты меня увидела!.. Хотя нет, ничего удивительного… С пьедестала видней… Ну, ладно… Есть одно предложение… Ко мне домой, и немедленно!..

В голосе моего бывшего командира прозвучала знакомая мне начальственная интонация.

О многом переговорили мы в тот день. И конечно же, разговор только вначале коснулся соревнований. А дальше пошли воспоминания о боях, которые вел наш батальон на Ленинградском фронте. Гатчина, Волгово, Ирогоща, Порожки…

Был момент, когда комбат неожиданно помрачнел.

— Такие вот дела, Царева-Фелисова… Столько пережито-перевидано… Столько удивительных людей потеряли мы в боях… Помнить надо о них… Помнить не только нам… Как думаешь, санинструктор?

Что я могла сказать ему? Да, конечно, хотелось бы, чтобы не ушло в безвестность все пережитое нами там, на полях войны.

— А тех, кто остался жив, — Шорин сокрушенно вздохнул, — попробуй найди… Пытался я… Да все это не так просто…

Мне было по-человечески жаль комбата. Разыскивать людей — значит писать и писать, посылать запрос за запросом. Сотни, тысячи писем. Кропотливо, изо дня в день. А у Николая Александровича нет правой руки. Да и сил у него теперь много меньше, чем было тогда, в сорок первом.

Конечно же, я обещала помочь командиру и, возвратясь домой, в Ленинград, сразу же взялась за это дело. И заняло оно ни много ни мало двадцать лет моей жизни. Причем было все. Были дни и месяцы мучительных ожиданий, надежд, отчаяния. Были мгновения невероятной, неописуемой радости встреч с однополчанами, многие из которых числились в списках погибших. А еще письма. Тысячи и тысячи писем…

Отыскивая наших боевых товарищей, я не думала о создании книги. Я выполняла обещание, данное комбату. Но история моих поисков могла бы стать сама по себе увлекательной, полной драматизма книгой. С каждым новым найденным мной архивным документом, с каждым письмом, с каждой встречей все ярче вырисовывался коллективный подвиг курсантов Ново-Петергофского военно-политического училища имени К. Е. Ворошилова на поле боя.

Мысль по возможности подробнее написать об этом пришла сама собой.

Вместе с пограничниками была я в боях. Как санинструктор, я перевязывала раненых и вытаскивала их на плащ-палатках в безопасное место. Но писать я стала не о медиках, не о тяготах и сложностях их работы на фронте. Я стала писать о боевых делах курсантов и командиров нашего батальона. Сестрой, сестричкой, сестренкой звали они меня в военную пору и зовут до сих пор. Вот почему я решила назвать свою книгу «Все мои братья». Сестра, сестричка, сестренка пишет в ней о своих братьях, о их доброте и мужестве, о непреклонной стойкости и умении побеждать.

Все они были коммунистами или кандидатами в члены партии, удивительными, бесстрашными, сильными духом людьми.

Пишу и вижу давнее, пережитое. Вижу дороги, по которым мы шли. Вижу бои. Вижу затухающие взоры тяжело раненных, предсмертный румянец, исчезающий с их лиц. Ни одного стона, ни одной жалобы. Только тихий шепот, последние спокойные просьбы, смысл которых всегда был один и тот же: «Сообщи родным, что, умирая, думал о них. Скажи, что желаю им счастья. Подтверди, что дрался до конца. Что верю в победу. И жалею, что имею в своем распоряжении только одну жизнь. Отдал бы и вторую, лишь бы взять верх над фашистами. Скажи…»

Вспоминается бой под Ирогощей, где враг потерял около трехсот солдат и офицеров, много боевой техники и боеприпасов. Под знаменитыми Порожками курсанты без артиллерийской, авиационной и танковой поддержки шли в атаку на вооруженного до зубов противника и победили. Но у нас в том бою потери были самыми большими — почти сто шестьдесят человек. «Подвиг курсантов-чекистов, — писал в 1945 году секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) А. А. Кузнецов, — трудно переоценить. Задержав продвижение немцев на Кингисеппском шоссе, они дали возможность отходящим частям Красной Армии перегруппировать свои силы и подготовиться к обороне на новых, более выгодных рубежах…»

Ныне на ленинградской земле установлены памятники пограничникам.

Священна эта земля, политая кровью наших бойцов.

Священны эти памятники.

В сорок первом мне было семнадцать — возраст, когда впечатлительность чрезвычайно обострена. Навсегда врезались в мою память мельчайшие подробности первых боев. Многое из того, что было позднее, забылось, а бои на Кингисеппском шоссе и на Ораниенбаумском плацдарме запомнились так крепко, что я и теперь могу рассказать о них во всех деталях.

А не рассказать нельзя. Многие сотни писем, полученных мною со всех концов страны, содержат просьбу написать о близком человеке (отце, сыне, брате или муже), ушедшем на фронт с батальоном пограничников и погибшем в бою.

Переписывалась я все эти годы не только с нашими боевыми товарищами и с родственниками погибших пограничников. В поиске, который мне довелось вести, принимали участие работники Всесоюзного радио и Центрального телевидения, сотрудники Центрального архива и Музея пограничных войск, командиры и политработники пограничных частей, «красные следопыты».

Теперь, когда книга написана, я хочу от всей души сказать им спасибо за помощь.

Воскресным утром батальоны курсантов вышли в город на так называемую строевую прогулку.

Духовой оркестр играл марш. Колонны подтянутых парней в зеленых фуражках, как всегда, привлекали внимание жителей Нового Петергофа. Было торжественно и празднично.

Неожиданно возле командира, руководившего прогулкой, остановилась машина. Из кабины ее выскочил дежурный по училищу. Он произнес всего несколько слов. Сразу же прозвучала команда, и батальоны изменили направление движения. Курсанты продолжали бодро петь строевые песни. А через несколько минут они услышали из репродуктора краткую речь В. М. Молотова, обращавшегося к советскому народу от имени Коммунистической партии и Советского правительства.

Еще недавно казавшаяся невозможной война стала жестокой реальностью.

Гитлеровская Германия, вероломно напавшая на нашу страну, нацелила удары своих войск на ее жизненно важные центры.

Теперь есть все объективные, научные, доподлинные объяснения причин прорыва и выхода врага на подступы к Ленинграду за каких-нибудь полтора-два месяца войны. Но тогда, безусловно, никто не мог объяснить, почему это произошло. Да и некогда было объяснять. Сражаться против фашистских армий, готовить страну и народ к тяжелым военным испытаниям — вот что стало главным.

Все понимали, что положение складывается тяжелое. Дни и недели проходили в тревоге. Напряжение на фронтах не спадало.

Родные места многих наших курсантов были уже оккупированы врагом. Обычно такие веселые, парни посуровели и как бы сразу повзрослели. Понимая, что фронту нужны хорошо подготовленные командиры и политработники, они нет-нет да и писали рапорты с просьбой немедленно отправить их на фронт. Я тогда работала в столовой училища и хорошо знала многих курсантов. Иногда они не прочь были запросто, «по-домашнему» поболтать со мной, и я разделяла их настроения, их решимость сразиться с врагом на поле боя.

Теперь немного смешно вспоминать, как я, в то время по сути еще подросток, выслушивала в столовой нечто вроде кратких исповедей. Выслушивала с сочувствием и, как мне казалось, даже с пониманием. Собеседники мои были, конечно же, старше меня, но я умудрялась давать им советы. Наивными были эти советы. Но, видимо, непосредственность, чувствительное девичье сердце располагали, влекли ко мне в трудную минуту взрослых, мужественных людей.

Много сил пришлось затратить политработникам училища, чтобы до времени сдержать боевой порыв курсантов и направить его в нужное русло.

Как-то утром (это было в начале августа), работая в раздаточном зале столовой, я вдруг услышала торжественные слова, доносившиеся с плаца: «…До последнего вздоха… клянемся!..» Подбежав к окну, я взволнованно глянула в него. Там, на плацу, перед Знаменем училища стоял монолитный строй. На лицах курсантов были сосредоточенность и решимость. Казалось, ребята смотрели куда-то вдаль, осмысливая происходящее за тысячи километров от стен училища.

— Клянемся очистить территорию Родины от вражеских полчищ!..

— Клянемся загнать врага в его фашистское логово!..

— Клянемся разгромить фашизм!..

— Клянемся!..

Слова клятвы звучали весомо и по-мужски твердо. Чувствовалось, что они шли из глубины души. У меня озноб пробежал по коже. Вот она, оскорбленная врагом русская, советская народная силища. Когда встанут миллионы таких парней, встанет вся наша страна, врагу несдобровать…

И еще я подумала в тот момент, что курсанты, по-видимому, уходят на фронт. Они уходят. А как же я?

Решение пришло молниеносно.

Стремглав спустилась я по лестнице, сняла на ходу косынку и фартук, выбежала на плац и предстала пред ясные очи начальника училища Ивана Никитича Григорьева.

— Товарищ полковой комиссар, отправьте на фронт и меня вместе с училищем!..

Он покачал головой:

— Подрасти тебе надо, девочка…

Но я еще раз, уже громче, на весь плац повторила:

— Очень прошу отправить меня с курсантами на фронт!..

Улыбчивые взгляды более полутора тысяч курсантов сосредоточились на мне и полковом комиссаре. Они вроде бы одобряли мой взбалмошный поступок, и полковой комиссар, видимо, ощутил это. Чтобы несколько разрядить неловкую обстановку, он, как мне показалось, с ноткой юмора в голосе обратился к командирам курсантских батальонов майору Шорину и капитану Золотареву:

— Ну, кто из вас под личную ответственность возьмет ее… на фронт?

Думаю, что начальник училища надеялся на категорический отказ комбатов. Однако майор Шорин сказал вполне серьезно:

— Что ж, знаю Цареву как выносливую девушку с решительным характером. Готов принять ее в свой батальон…

Я поспешно сморгнула слезы, выступившие от волнения. Бойцу не положено раскисать.

Поиски подходящей формы и некоторые другие дела немножко задержали меня. Когда же я на училищной автомашине догнала курсантов и прибыла в Красное Село, где размещался наш штаб, моему появлению, прямо скажу, не очень обрадовались. Комбат, похоже, раскаивался, что согласился принять меня в батальон.

— Как же все-таки тебя отпустили отец и мать? — спросил он хмуро.

Я, понятное дело, ничего не сказала в ответ. Шорин сам обо всем догадывался. Никто никуда меня не отпускал.

— Понимаешь ли ты, куда лезешь? Ясно ли тебе, что происходит? — Он кивнул головой в сторону дороги, по которой двигался нескончаемый поток людей. Скрипели колеса телег, нагруженных домашним скарбом. Ревели некормленые буренки. На лицах беженцев были усталость и растерянность. Они понуро брели под дождем.

Все выглядело так уныло! У меня запершило в горле. Я боялась разреветься и держалась, как могла.

Между тем командир молча стоял у окна, постукивая пальцами по стеклу и ожидая, видимо, когда я раскисну и попрошусь отправить меня к маме. Он был зорким человеком. Он видел, что во мне идет внутренняя борьба, лихорадочно взвешиваются все «за» и «против». Однако я выстояла. Перед моими глазами на какое-то мгновение снова возникла картина курсантской клятвы. Все стало на свое место. Майор повернулся ко мне.

— Ладно, Царева, беру. Но если пустишь слезу…

После маленькой паузы, он скороговоркой распорядился:

— Отправляйтесь в санчасть в распоряжение Найвельта.

Мне не надо было объяснять, кто такой Найвельт. Этого человека я отлично знала. Именно у старшего военфельдшера Найвельта довелось мне год назад учиться на курсах сандружинниц.

Не медля ни минуты я побежала в санчасть.

Абрам Давыдович встретил меня как старую знакомую. Он ничуть не удивился моему появлению.

— Вот что, Царева, — сказал он, — идите в роты и проверьте обеспеченность личного состава индивидуальными пакетами.

Так я получила свое первое фронтовое задание.

Прямоугольники курсантских рот построены по тревоге на плацу Красносельского лагеря. Перед ними стоит майор Шорин. Он прям, подтянут, как всегда. Ладно пригнанная гимнастерка с зелеными петлицами и красивыми нарукавными шевронами туго опоясана ремнем. Зеленая фуражка надета лихо, по-кавалерийски. Тем не менее, мы видим, что командир чем-то взволнован. Не ожидая окончания рапортов, он обращается ко всем курсантам с речью, которая звучит как приказ.

— Не скрою от вас, товарищи: положение исключительно сложное. Нам доверено ответственное задание. Как и соседние части, мы должны оборонять свой участок до последнего вздоха. Противник рвется к Ленинграду. — И уже тише Николай Александрович добавляет: — Наши передовые части пока что отступают…

Взяв себя в руки, комбат снова, что называется, железным голосом продолжает:

— Командование фронта доверяет вам и надеется именно на вас, курсанты. Других резервов у командования пока нет. Ответственность на нас легла большая. Действовать будем по обстановке. Выступаем немедленно. На погрузку отводится полчаса…

Комбат поставил конкретные задачи ротам. Тем временем на плац вышла колонна автомашин. Как и другие подразделения, санчасть с помощью курсантов начала погрузку. Старший военфельдшер Найвельт то и дело кричал:

— Осторожно — медикаменты!.. Осторожно — посуда!.. Осторожно — стекло!..

Курсанты мгновенно подхватили интонацию Найвельта и с напускной серьезностью, подавая в машину груз, покрикивали:

— Осторожно — ведро!.. Осторожно — швабра!..