Читаем Все еще я онлайн бесплатно

Цикл: «Вина», книга №1

Проблема линии в том, что она может быть бесконечно растянутой на многие, невидимые даже тому, кто ее растягивает, непеременяющиеся сантиметры, метры, километры… Моя проблема в том, что мне не нужна бесконечность, чтобы понять, что эта неменяющаяся невидимая линия моей жизни не оставляет позади ничего, кроме темноты и бесконечных отключений, после которых следует головная боль и похмелье. Я не знаю, куда я иду и что вижу в таком состоянии, когда уже не кажется, что ты выпил слишком много или слишком мало; в состоянии, когда не важно, что за таблетку кладет тебе в рот парень по имени Дэни; в состоянии, когда ты не помнишь слова или то, какого цвета были глаза твоей случайной девушки; в состоянии полного равнодушия к тому, что тебя окружает. Словно кто-то тащит тебя за нос, и ты на цыпочках, хоть и не больно, неуверенной походкой идешь в сторону этих желтых тротуаров, набитых бесконечными автоматами. Кто-то рядом, такой же, как и ты, идет, одурманенный, и чувствует, что рядом с тобой он на вершине мира.

Пульсирующая боль, пространство ускоряется.

Я часто сравниваю раритет с ноу-хау, потому что отец говорил мне, что если добавить в виски бурбон, то скорее станешь пьяным в стельку, нежели счастливым владельцем виски и бурбона. Вообще он часто говорит о вещах, которые не всегда понятны окружающим, и ему это прощается, потому что он владелец огромной корпорации, название которой я до сих пор не могу выговорить. Сколько себя помню, рядом с этим небоскребом всегда стояли раритетные автомобили, владельцы которых были членами элитных закрытых клубов. Когда мне было пятнадцать лет, отец подарил мне «Феррари» и гордо бил себя в грудь, хвастаясь, что купил его для меня в Монако на аукционе.

Слово «элитный» следует за мной на протяжении всей этой линии, независимо от того, подходит данная ситуация под это или нет. Это слово обладает какой-то чарующей магией.

У меня было еще много машин, о которых я плохо помню, но именно эта «Феррари» осталась в памяти. Нет, не потому, что это была первая моя машина, а потому что под звуки разрывающейся магнитолы – той самой музыки, когда кричат, надрываясь без устали, и противостоят своим криком всему тому неравенству и ничтожеству, в которое мы сами себя превращаем – я сбил Лэсли Хаббарда.

Он был исследователем в области неврологических заболеваний и, по странному совпадению, превратился в овощ с моей подачи. Что же касается меня, то я был просто лишен прав пожизненно, но не помню, чтобы это в дальнейшем как-то мешало мне водить. За огромную сумму денег отцу удалось уберечь меня от тюрьмы и наказания.

Подонок… И это правда так: я подонок, «элита», «золотая молодежь». Про таких, как я, вы говорите: «им все сходит с рук», «да что они вообще знают о жизни, как смеют рассуждать, когда все, что они могут – это транжирить деньги родителей, употреблять запрещенные препараты и без нужды напиваться, как последние свиньи», «за них все решено, за них все сделано». И эту линию рисует кто-то другой, но не ты.

Это было реальностью, такими были условия, в которых я рос, и другой жизни я не знал. За сводчатыми стенами моей комнаты я видел лес, спокойный и глухой – таким должен был быть и я, но что-то пошло не так. Что-то помешало сбыться мечтам моего отца.

Чрезмерная дозволенность и осознание того, что кончилась «эпоха невинности», но званые вечера, на которых так любят хвастать новоприобретенными акциями монополистских корпораций в сфере недвижимости, шоу-бизнеса и технологий рациональные друзья моего отца, по-прежнему остались.

Извращенная реальность сделала меня тем, кто я есть.

И, глядя на то, как стекает кровь с самой раритетной машины в мире, я думал не о том, что умирает человек, а о том, что отец зря старался, покупая мне ее. Эта машина не для лондонских дорог.

После того случая отец увез меня в Америку, и вскоре я научился тому, как можно перестать различать грань между реальным и нереальным. Все слилось. Все краски мира – в один воздушный шар, и, казалось, лопнет он – и весь мир погрузится в черно-белое кино. Смех над тем, что не имеет смысла, смех постоянно, смех! И словно ты поднимаешься в гору, высокую, огромную гору. У этой горы есть имя, и имя ее «Вина». Руки болтаются по бокам, а ноги, словно пластилиновые, сами идут, и глазам давно все равно.

Как долго я ходил по этой прозрачной линии длиною в мой пульс? Без вины, без угрызений совести за все пролитые из-за меня слезы, без полного присутствия себя в живом теле и надежды на то, что все это оборвется и бесконечная линия закончится.

Линия прекратилась. Она оборвалась?

Нет, я не умер.

Когда я очнулся в больнице, врач сказал, что меня нашли со вскрытыми венами в собственной квартире и что руки мне порезала девушка по имени Эстер, с которой я встречался, а потом потерял к ней интерес, и что это было ее отмщением за бездарно потраченное на меня время.

Я был как «Феррари». Весь в крови, мчащийся на больших скоростях.

Мне было все равно: давая показания против Эстер, я ничего не сказал, и присяжные подумали, что это была попытка самоубийства. Эстер тоже была из элитных кругов, просто у девушки поехала крыша, и ей вдруг пришло в голову убить меня.

Этот случай меня ничему не научил, как и все предыдущие и последующие.

Плоды садов Вероны, взращенные под жгучими лучами интриг, страстей, с постоянной мыслью «МАЛО».

Мои мысли не соответствуют реальности.

– Тебе нужно быть там, на этих больших ярких экранах, к ним так тянет! – говорил мне Сэм, не зная, как переключить скорости в своей новой неуправляемой машине. – Знаешь, все эти звезды и все такое… Твой отец о чем вообще думает? Способность довести девку до состояния, когда она берет кухонный нож и вскрывает парню вены, гарантировано приведет фанатку в кинотеатр, чтобы она купила билет на фильм с его участием.

– Такие вещи, как талантливая игра…

Он начинает смеяться, не давая мне договорить. Вообще, люди по каким-то непонятным причинам никогда не дают мне договорить, словно уже знают, что я хочу сказать, и, не дослушав до конца, перебивают, высказывая свою точку зрения.

– Детка, я воздвигну для тебя второй Тадж-Махал. В смысле, некоторым людям и играть не надо, чтобы бабло текло рекой. Нет, ну ты посмотри на современный шоу-бизнес – ТОСКА! Ни одной приятной рожи, особенно среди парней. Все как на подбор – вампирская муть…

– Да… Точно, вампиры. Ха-ха-ха!

– Накачанные не в меру, противно смотреть, – Сэм был немного нетрадиционной ориентации, а вообще, я всегда видел его с журналом «Men’s Health» и считал чересчур озабоченным мнением окружающих о нем и о людях, с которыми он общался…

– Мне надо выпить…

– Да я тебя умоляю… Десять утра!

– Вот поэтому и надо.

– Что, так плохо?

– Руки болят.

– Да, эта сука знала, как резать!

«Новая девушка в городе…» – раздавалось из динамиков его стереосистемы.

– Бармен, нам пиво. Да, пожалуй, день начнем с темного, а потом по нарастающей… – назвал Сэм наше в ближайшей перспективе алкогольное меню. – Бармен, ты где?!

Когда передо мной поставили огромную кружку пива, я почувствовал себя баварской свиньей. Мне вдруг вспомнилась история о том, как отец дает сыну десять центов и говорит: «Теперь у тебя есть десять центов. В свое время отец тоже дал мне десять центов, и, смотри, кто сейчас твой папа – владелец самых высоких зданий в этом городе. Выше только звезды, сынок».

– Знаешь, Дэни говорил, что хочет организовать поп-панк- группу и ожидает тебя там видеть в качестве… – молчание, – а ты вообще хоть что-нибудь умеешь?

– Десять центов…

– Что, сукин ты сын, еще только утро, а ты уже белочку где-то поймал?

– Привет, мальчики, вы одни… Ого, какие у тебя черные глазки красивые…

– Вы модели или вроде того? Можно к вам?

Началось…

– Милая, десять утра, имей совесть. Вот это, – Сэм указал пальцами на свою грудь, – не бьется до двенадцати ночи, а после сам Шумахер не угонится за моим желанием потрахаться!

Я подавился пивом.

– Грубияны! – охотницам за кошельками и юными мальчиками явно не понравилось наше поведение. Они садятся недалеко от нас, и из-за их стола то и дело раздаются идиотский смех и крики.

– Так о чем мы? Ах да, о группе…

– Думаешь…

– Ладно, сегодня мы как раз едем к Дэни, там-то и узнаем о всех твоих скрытых талантах, – с каким-то нездоровым предвкушением проговорил Сэм.

Это произошло на второй день после того, как меня выпустили из больницы и суда, когда после бара, охмелевшие, мы отправились к Дэни. Его дом находился на берегу какого-то озера. В общем, это была красивая вилла. Подъезжая к дому, я уже знал, что меня ждет в ближайшие несколько часов.

Я не помню, сколько раз повторялись подобные моменты в моей жизни и сколько раз я отключался, забывая, где я и с кем. Моя линия… И мне должно быть легче, просыпаюсь я с девушкой, просыпаюсь я с парнем. Нет, мне не мало, мне просто плохо, меня тошнит… Не трогай меня, неужели ты не видишь, мне плохо, слезь с меня! Немое желание, жалоба укоренной простоты. Мне не больно, просто я не люблю тебя.

Мне нечем дышать.

Сколько в этой комнате людей?

Открой окно!

Чьи-то руки снимают с меня кеды и лезут мне в штаны, кто-то трогает мою ширинку, треплет меня за волосы и расстегивает рубашку.

– Полегче с ним! – чей-то голос шепчет над моей головой.

Нет, я не хочу, оставь меня в покое.

– Хе-хе, а ведь именно сегодня я чувствую такой зверский голод…

Пальцы лезут мне в рот.

Как жарко… Сердце, словно птица…

Есть такое свойство у мозга – не помнить последние мгновения перед тем, как тебя вырубило. Я чувствую приближающийся шум чего-то тяжелого, железного, оно мчится мне навстречу, а я лежу, мне комфортно в этом ощущении приближающегося монстра.

– Внимание, не подходите близко к краю платформы, прибывает поезд №135, прибывает поезд №135.

– М-м-м… – ощущение удара безжалостной белизны нового дня, боль настолько сильная, что от яркого света темнеет в глазах.

Каково было мое удивление, когда я обнаружил себя на скамейке железнодорожной станции босым, в кожаной куртке на голое тело и полусвалившихся на бедра джинсах. Наверное, это была станция недалеко от дома Дэни.

– Смотри, мама, он же голый! – прокричала девочка лет восьми, тыча в меня пальцем и дергая маму за руку.

– Не смотри на него! – процедила женщина сквозь зубы, слегка покраснев.

Уходить или остаться? Мне здесь неплохо. Я лег на спину и посмотрел на облачное небо – собирался дождь. Действительно неплохо быть бродягой или бездомным, или изгоем с десятью центами в кармане. «Завидный жених» – писали в каком-то журнале обо мне. Статья была посвящена отцу, но и про меня не забыли. Ни одна женщина не будет со мной счастлива, в конце концов, я буду убит одной из них. Или одним из них. Меня передернуло, воспоминания прошлой ночи вдруг нахлынули вновь. Я закрыл лицо руками. Никогда не жаловался на недостаток красоты, но никогда и не пользовался ей. Люди сами решали, когда им стоит трогать меня, а когда нет. Не то чтобы мне были неприятны ощущения близости их тел, но предательское чувство мужского целомудрия, щекотавшее до слез где-то в глотке, и ощущение нечистоплотности после всего этого не переставало меня покидать.

Спасение… А надо ли было меня на самом деле спасать? Моя безучастность, словно этот дождь. «Безучастный дождь – любовник твоих немых звучаний. Моя жизнь очищается под твоим напором. В конце концов ты выслушаешь меня до конца, не перебивая».

Поезда приезжали и уезжали, я забыл, сколько времени так пролежал, потому что опять уснул. Когда я проснулся в следующий раз, что-то щекотало меня за ногу. Это был холодный нос собаки. Убедившись в том, что я проснулся, она быстро куда-то убежала. Забавно, наверное, бегать по станции и нюхать ноги людей, смотреть на их ботинки и верить в то, что среди этих бесконечных пар обуви найдутся те, которые скажут: «Все, хватит, тебе больше не нужно нюхать, просто запомни мой запах и выделяй среди тысячи других только мой». Что я могу? Я без ботинок.

Неожиданно ком подкатил к горлу. Я сел, опустив ноги на бетонные плиты: асфальт мокрый (видимо, действительно был дождь), и одежда на мне вся промокла. Интересно, как долго я смогу здесь просидеть? Неожиданно я почувствовал себя Форрестом Гампом1, не хватало только тех, кто сможет просто выслушать мою историю. А была ли эта история, или я ее выдумал? Та линия, она оборвалась или продолжается, или, как эти рельсы, просто ведет в никуда?

Само состояние мне нравилось, я чувствовал себя в безопасности, хотелось просто сидеть и смотреть на закат солнца. Всевозможные оттенки красного цвета вдали заставляют почувствовать себя поэтом, художником, музыкантом и бесконечным множеством. В такой вечер можно влюбиться.

Я сидел и искал глазами то, во что я был готов влюбиться безоговорочно и бесповоротно. Впервые в жизни мне захотелось дикого, безымянного чувства. Мне захотелось человеческой плоти, оргазмов и сжигающей переполненности в животе. Я сидел, и меня всего лихорадило, на лбу выступил пот. Кто это? Я ведь на вокзале. Это может произойти в любую минуту. Я решил влюбиться.

К платформе как раз прибыл поезд, из которого вскоре начала выходить пестрая толпа, но никто не привлек моего внимания ни запахом, ни взглядом.

Я посижу еще, подожду еще… Ведь сегодня день, когда я решил влюбиться.

Очень много людей прошло мимо, и все они смотрели на меня, а я пытался отвечать им тем же. Но никто не был особо заинтересован в моей глянцевой красоте, все торопились домой, к себе.

Черт возьми, я сегодня решил влюбиться, неужели вы не видите?!

Мне стало так смешно, что я засмеялся на весь вокзал.

Кто-то показывал на меня пальцем и укоризненно мотал головой.

– Люби меня, люби… я к вам взываю… аха-ха-ха!!!

Рано или поздно кто-нибудь из них позовет полицейского, и меня в наручниках доставят в участок, куда за мной приедет подручный отца. Как предсказуемо ожидание на станции бесконечно расписанных поездов с их прибытиями и отправлениями.

Надо мной загорелся фонарь: наступила ночь, закат исчез, но чувство, вдохновленное им, осталось. Нет, мне не хотелось секса – его было предостаточно прошлой ночью – мне просто хотелось поговорить с тем, кто в разговоре выслушает меня, зная, что ему небезразлично то, что я пытаюсь сказать. Пусть я тупой, и, кроме книги «Мифы Древней Греции», мне ничего на ум не приходит, но я хочу, чтобы даже эту тупую глупость кто-то слушал и воспринимал, пусть даже не всерьез.

– Сколько нужно преодолеть остановок, чтобы найти единственно верную? – собака опять подбежала ко мне и понюхала мои перебинтованные запястья.

– Черт, – слезы потекли из глаз, хоть я и не хотел этого.

Я пытался не думать об Эстер, ведь сегодня я решил влюбиться в другую! Кроме собаки, на станции никого не осталось.

– Съесть меня хочешь? – потрепал я ее по голове, а она улеглась на мои босые ноги. До этого я и не замечал, что на самом деле было холодно, и ступни онемели. Стало тепло. Меня начало клонить в сон.

Наверное, тебя здесь не будет, когда я снова проснусь.

Наверное, ты ждешь кого-то. Я тоже жду.

Может, мы ждем одного и того же человека…