Читаем Время расплаты (СИ) онлайн бесплатно

Я взяла в руку горсть земли. Сжала ладонь, снова раскрыла, и тут первая снежинка опустилась на чёрную перчатку. Маленькая, узорчатая… Я смотрела на нее, так быстро таявшую. Быстро, но все присутствующие уже смотрели на меня в ожидании.

Бросив в двухметровую яму землю, я вздрогнула от звука ее соприкосновения с крышкой гроба. Потом перевела взгляд на деревянный крест с табличкой.

Ничего не чувствую. Нет боли, скорби, печали…

Снег пошёл крупными хлопьями, усилился ветер. Я подняла воротник пальто и повела плечами, но не от холода. Колючая волна пронеслась по позвоночнику вниз, и я оглянулась.

Кажется, кто-то мне что-то говорил. Я слышала голос, но не разобрала слов. Машинально кивнув, продолжила смотреть в сторону парковки у ворот кладбища.

Это безумие, но я отчётливо поняла, что там он. Старая черная иномарка с заведённым двигателем. Водителя не рассмотреть, но я знала. Просто знала.

Зачем он приехал и откуда вообще узнал, что отец умер и что я здесь?

А может, я вообще ни при чем? Глупо было бы надеяться, что все годы он чувствовал то же самое, что и я. Тогда почему?..

Я смотрела на эту машину, чувствуя, что через лобовое стекло на меня тоже смотрят. Заправив за ухо упавшую на лицо прядь волос, я сделала шаг, не отрывая взгляд. Вот же я буду идиоткой, если там чей-то скорбящий родственник…

Земля падала и падала на гроб, и мне казалось, что именно так звучит безысходность.

Я на минуту перевела взгляд на могилу, которую сейчас засыпал равнодушный работник кладбища, а когда снова посмотрела на парковку, то привлекшая мое внимание машина уже выехала с парковки.

Это пытка. Пытка длиною в тринадцать лет.

Мое незавершенное дело, ради которого, чего скрывать, я и вернулась. Слишком долго жила в неведении, не понимала, что тогда случилось, и боялась узнать правду. Но теперь я готова к ней.

В городе моем свет дрожит дневной

Как душа моя точь-в-точь.

Были мы вдвоем, а теперь со мной

Одиночество и ночь.

"В городе моем" (текст песни)

— Евгений Алексеевич, вы помните того мужика, о котором наводили справки недавно? — ворвался в кабинет молодой опер.

— Какой мужик? — недовольно спросил я, открыв глаза.

Спросонья как-то не думалось. Да и вообще ничего не хотелось. Вчера допоздна засиделся на работе, разгребая бумаги и составляя отчет. Суровые будни российского мента.

— Родионов Николай Николаевич.

Сон как рукой сняло. Действительно интересовался недавно. Увидел в какой-то новостной ленте, что профессор, доктор медицинских наук, будь он неладен, вернулся на родину и открывает новый центр. Я не удержался, хотя хотел забыть обо всем, что связано с прошлым…

Я, не обращая внимания на спину, которую свело на маленьком диване в кабинете, подорвался и спросил:

— И что с ним?

Молодой опер Саша часто заморгал, сделав обратно шаг к двери. Я выглядел, наверное, быком, перед которым машут красной тряпкой.

— Э-э-э… Он умер.

Умер? Вроде же не старый мужик… Сколько ему было? Лет шестьдесят?

Я опустился обратно на старенькую софу и потер лицо руками. Не верится. Тринадцать лет прошло, а все как вчера. Как будто я не взрослый мужик, а все тот же пацан, который не смог отстоять свою позицию и свою… женщину.

— Где хоронят? — снова поднял я взгляд на опера.

Саша учился быстро, поэтому сразу назвал адрес. Пробил, салага — далеко пойдет.

— Евгений Алексеевич, хоронят Родионова сегодня. Вы не успеете доехать, — прикинул мой новый подчиненный.

— Плевать! — уже поставив чайник, равнодушно сказал я. — Сейчас выпью кофе и постараюсь успеть. Двести километров не круг для бешеной собаки. А ты пока займись тут чем-нибудь полезным, — включил начальника.

Я утешал себя тем, что всего лишь хочу удостовериться. Мне надо было увидеть, как гроб опустится, как на него упадет земля. Может, тогда придет хоть какое-то удовлетворение?

Интересно, а она приехала? Все-таки Радионов ее отец, она на похоронах должна появиться. Но я не мог определиться, хотел ли, чтобы она там была, или нет.

— Евгений Алексеевич, кофе…

Я даже забыл, что Саша в кабинете. Тринадцать лет, сотни километров — а она все равно заноза в моем сердце. Вечная заноза.

Я сделал кофе себе и оперу, и он, замявшись, сказал:

— Евгений Алексеевич, тут такое дело…

— Что? Только быстро.

— Да ладно, — отмахнулся Саша, — потом.

Ну потом так потом.

Плеснув холодной воды в кружку с кипятком, я сделал несколько больших глотков и вышел из кабинета. Машина, казалось, прогревалась слишком долго. Я выкурил две сигареты и наконец тронулся с места.

Я выжимал из своей старой тачки все. Она ворчала, но исправно ехала. Включив радио на полную громкость, чтобы музыка и веселый голос ведущего заглушили собственные мысли, вдавил педаль газа до упора на трассе.

Снова потянулся за сигаретами, приоткрыв окно. Октябрьский сырой воздух ворвался в салон вместе с мелкими брызгами дождя. Они попадали на руку, на лицо, но ни хрена не бодрили и не трезвили. Вот, блядь, какого меня несет в этот город, с которым связано столько неприятных воспоминаний. Хотя и приятных тоже, чего уж лукавить.

Я вырывал из себя и одни, и другие тринадцать лет, хотел вычеркнуть те полгода из своей жизни. Ни черта не помогло. Алкоголь, женщины, работа — все не то. Иногда отпускало на время, но потом накатывало с двойной силой. И, возможно, сейчас я за тем и ехал, чтобы порвать эту связь с прошлым или окончательно удостовериться в своей одержимости.

Только чем я был одержим?

Я ненавидел ее папашу, но радости известие о его скоропостижной кончине не принесло. Ничего. Я не почувствовал ничего. Хотя сколько раз, получив табельное, я крутил старика Макарова в руке, желая выпустить в Родионова всю обойму. Сколько раз в тире вместо мишени я представлял его самодовольную рожу. А сейчас… Ничего не было.

После указателя с названием города я сбросил скорость и покатил по знакомым улицам. Кладбище, на котором хоронили Родионова, находилось на окраине, но не с той стороны, где я заехал. Еще пятнадцать минут по городу, и я остановился на парковке возле церкви, напротив кованых ворот. Из машины выходить не пришлось — группа людей в темной одежде среди голых деревьев была как на ладони.

Ее я узнал сразу. Тринадцать лет не видел, а узнал. Она все так же не могла затеряться в толпе — приковывала к себе взгляд. Бросив горсть земли в могилу, она сделала шаг назад и резко обернулась.

Могу поклясться, она смотрела на меня. Поправила ладонью в черной перчатке светло-русые, чуть с рыжеватым отливом волосы, на секунду отвлеклась на подошедшую к ней женщину и снова вернула взгляд.

— Ну здравствуй, принцесса…

Хотя нет, она тогда была принцессой — сейчас королева. Ровная спина, плавные движения, дорогие шмотки… В последнем я, конечно, не разбирался, но предположил. Да, мы как были слишком разными, так и остались.

Я потянулся к двери, но в последний момент одернул руку и положил ее на руль. Полное дерьмо. Не стоило приезжать.

Когда работник кладбища начал засыпать могилу, я потянул вниз ручник и выехал с парковки. Вернуться обратно и уйти с головой в работу. Зря, зря, зря… Идиот, блядь. Увидел. И что? Вскрыл сам с особым удовольствием нарыв, мазохист чертов.

Ненавижу и ее тоже. Почти так же, как и ее папашу.

Ну что ж…

Король умер, да здравствует королева!

Адвокат отца назначил мне встречу в своем офисе. Новый бизнес-центр на месте старого кинотеатра «Дружба» выглядел чем-то инопланетным возле старенького дома быта и нескольких панельных девятиэтажек.

Я поднялась на третий этаж и посмотрела на указатели напротив лифта, усмехнувшись. И на русском, и на английском, как будто в этом городе все иностранцы стремятся воспользоваться услугами российских адвокатов, логистов и служб доставки.

Второй день в городе, и все кажется таким тягучим, сонным, как в замедленной съемке. Я привыкла к другому ритму, а когда уставала, то на пару дней уезжала в маленький дом, оставленный мне мужем после развода, за город.

Расстегнув пальто, я двинулась по пустому коридору, пока не нашла нужную дверь с табличкой «Бережной Лев Георгиевич». После короткого стука я нажала на ручку и оказалась в просторном светлом кабинете.

— Лилия Николаевна, — утвердительно кивнул полноватый пожилой мужчина, оторвав взгляд от ноутбука. — Присаживайтесь.

Я поздоровалась и устроилась на офисном стуле напротив адвоката.

Если честно, я не понимала, что здесь делаю. Вряд ли отца перед смертью накрыл маразм, и он вдруг решил оставить мне свое дело. Мы не общались больше десяти лет… Я даже не знала, что ему принадлежало и в каких количествах. Сколько у него медцентров и в каких городах? Кажется, о жизни отца придется спрашивать поисковик.

— Лилия Николаевна…

— Пожалуйста, — перебила я его, — просто Лилия. За годы, проведенные в Штатах, я отвыкла от отчества.

Лев Георгиевич понимающе кивнул и продолжил:

— Ваш отец, Николай Николаевич, незадолго до смерти составил завещание. Вернее, как только вернулся в город. Вы же знали, что он здесь открыл новый центр?

Я кивнула, хотя ни черта не интересовалась жизнью отца, но адвокату об этом знать необязательно.

— Так вот, — продолжил Бережной, — вашей матери он оставил две стоматологические клиники в Штатах, в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

Логично, учитывая, что мама стоматолог, хотя не работала уже лет двадцать. И пусть они давно были в разводе, отец о ней не забыл. Что же, не все так плохо.

— Вам, Лилия, он оставил свои квартиры в разных городах и дом в Майами.

— Я откажусь в пользу мамы, — сразу же предупредила я.

– Вы не сможете, Татьяна Андреевна, как бывшая жена, не является прямой наследницей. Вы единственная наследница первой очереди, и вам досталось бы все, если бы не завещание. Хотите узнать, кому Николай Николаевич оставил бизнес? — поднял брови адвокат.

— Не думаю, что мне, — покачала я головой.

— Не вам, — кивнул Лев Георгиевич и после недолгой паузы ошарашил меня: — Вашему сыну.

— Что?!

— Впервые за время нашего разговора вы хоть как-то отреагировали, — улыбнулся Бережной. — Но ваш отец еще недавно приобрел квартиру в Париже, на Марсовом поле, и оставил ее… Извините, — потянулся адвокат за документом и, видимо, прочитав имя, снова поднял на меня глаза: — Ставрову Евгению Алексеевичу.

Даже его имя больно резануло по сердцу. А потом до меня не сразу, но дошел смысл сказанного адвокатом.

— Простите, вы не ошиблись? — стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросила я.

— Нет, — покачал Бережной головой. — Ставров Евгений Алексеевич, тридцать три года, майор юстиции…

— Стоп, — прервала я поток информации, которую знала назубок. — Я знаю, кто он. Но меня больше интересует, почему Николай Николаевич оставил квартиру за миллион евро человеку, которого на дух не переносил?

— Хм… — выдал адвокат и протянул мне папку.

Я открыла ее и чуть не сказала: «Да старик выжил из ума!»

Почти три миллиона евро… Сразу бы Букингемский дворец прикупил, чего уж мелочиться. Я несколько минут, нахмурившись, смотрела на цифру, пока взгляд не зацепился за адрес. Да быть этого не может! Отец не мог знать… Я почувствовала, как дернулась щека. Спокойно, главное, спокойно. Просто совпадение.

— Лилия, может, воды? — спросил Лев Георгиевич. — Я понимаю, что это, наверное, для вас неожиданно, но завещание можно оспорить…

— Мне плевать, как Николай Николаевич тратил свои деньги, — слишком резко бросила я и захлопнула папку. — Вы меня за этим пригласили?

Бережной не ответил сразу. Поднялся, открыл сейф и, достав связку ключей, протянул ее мне.

— Николай Николаевич оставил мне запасные ключи от вашей старой квартиры, от медицинского центра, который он недавно здесь открыл, от машины, хотя она, скорее всего, арендованная. В общем, от всего, что ему принадлежит, простите, принадлежало.

Лев Георгиевич вряд ли имел в виду все имущество отца — тогда бы связка была гораздо внушительнее и не одна.

У меня было много вопросов и крепла убежденность, что старик точно съехал с катушек, но адвокат, судя по всему, мне не поможет. Если кто-то и мог понять мотивы отца, то только он сам. Что же вы, Николай Николаевич, придумали и с какой целью?

— Лилия, — окликнул меня Бережной, когда я уже была возле двери, — Ставров получит свою долю наследства, если будут соблюдены некоторые условия.

А вот это уже интересно.

— Какие же?

— Простите, — развел руками адвокат.

Ну, конечно. Куда же без интриг? Отец издевается надо мной даже после смерти.

— Лев Георгиевич, а вы уже связывались со Ставровым?

— Не раньше чем через месяц он узнает, что является наследником Николая Николаевича. Тоже своеобразное условие.

— Тогда советую вам надеть бронежилет на встречу, — напутствовала я адвоката и вышла из кабинета.

Надеюсь, Бережной не принял мои слова за чистую монету. Но я уверена, что, только услышав имя отца, Женя взорвется. Если говорить очень и очень мягко, то они не ладили. А я была меж двух огней, и как следствие — мне пришлось сделать выбор. Казалось, отец должен был понять и принять — все-таки он был старше и мудрее…

— Остановите, — сказала я таксисту, заметив, что мы проезжаем знакомый двор.

Сунув водителю в руки купюру, не стала ждать сдачу и вышла на улицу. Район почти не изменился — даже капитальный ремонт обошел стороной эти дома. Три одинаковые пятиэтажки в ряд, в последней раньше было подвальное помещение, совсем неприметное. Если не знать, что там находится, то пройдешь мимо.

Я остановилась на углу дома и удивленно замерла, как будто вернувшись на тринадцать лет назад. Ничего не изменилось. Та же железная дверь, те же три буквы, выведенные неровно белой краской. Не раздумывая, я вошла внутрь. Тот же вечный запах кофе с легкой примесью сырости и пороха.

Десять ступенек вниз к еще одной открытой двери. С каждым шагом воспоминания все сильнее давили на плечи. Казалось, я сейчас зайду в помещение и…

— Извините? — спросил молодой чернявый парнишка, когда я замерла, не решаясь переступить порог.

Ну хоть что-то изменилось.

— Здравствуйте, — улыбнулась я, проходя внутрь. — А Арсен Каримович…

— Дядя Арсен! — заорал парень и стал с интересом меня рассматривать.

Ничего удивительного. Вряд ли здесь часто можно увидеть тридцатилетних женщин в платье и на каблуках.

— Фархад, что опять? — Арсен вышел из своей подсобки, и запах кофе усилился.

Нахмурившись, он опустил очки на кончик носа и посмотрел на меня. Неужели не узнает?

— Бог мой, Лиля.

— Я бы предпочла не столь громкий титул. И вы, кажется, должны вспоминать Аллаха, — улыбнулась в ответ.

— Все такая же умная и острая на язык, — покачал он головой, а потом стал серьезнее: — А я-то думаю, чего Женя вчера приехал и выпустил за пять минут три обоймы.

Я сделала шаг назад и прислонилась спиной к стене. Как же, черт возьми, больно! Я стояла там, где вчера стоял он, разговаривала с теми же людьми, дышала тем же воздухом… Какой бред в голову лезет. А казалось, романтичная девочка давно во мне умерла.