Читаем Время бабочек онлайн бесплатно
Время бабочек
Каждая экскурсия по дому с портретами на стенах напоминает Деде о прошлом. Только «сестра, которая выжила» знает, какими искренними и смелыми были Las Mariposas – «Бабочки», героини Доминиканской Республики. Религиозная Патрия, амбициозная Минерва и беззаботная Мате взрослели, влюблялись и мечтали о будущем. Но режим Рафаэля Трухильо отравлял жизнь людей, превращая их родину в клетку размером со всю страну. Мы потеряли надежду, и нам нужно было услышать эту историю, чтобы понять, что с нами произошло. Для Джулии Альварес, семья которой едва успела спастись от расправы диктатора, история сестер Мирабаль глубоко личная. Писательница дала слово каждой из «Бабочек». Она возвратила женщинам, боровшимся с тираном и превратившимся в национальный миф, право сомневаться, злиться, трусить, презирать – быть собой. Подлинные судьбы и поэтичный язык автора сделали этот пронзительный роман национальной классикой и мировым бестселлером. Я слышу лишь собственное дыхание и благословенную тишину тех прохладных, ясных ночей, когда мы всей семьей сидели под мексиканской оливой, пока кто-то не нарушал тишину, заговорив о будущем. Я вижу их всех там, в своей памяти: неподвижные, как статуи, мама и папа, и Минерва, и Мате, и Патрия. И я думаю: кого-то не хватает. Я пересчитываю их дважды и наконец понимаю: не хватает меня, Деде. Не хватает сестры, которая осталась в живых, чтобы рассказать эту историю. Для когоДля современных девушек 25+, живущих в крупных городах, находящихся в отношениях, с семьей и детьми, путешествующих, увлеченных своей работой и хобби, активно интересующихся историей и сильными женскими героинями.
Серия: Belles Lettres
Проза / Современная русская и зарубежная прозаЗнак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Литературно-художественное издание
Главный редактор:
Заместитель главного редактора:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Дизайнер:
Редактор:
Корректоры:
Верстка:
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля
© 1994 by Julia Alvarez
Published by permission of the author and her literary agents, Stuart Bernstein Representation for Artists (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025
Настоящее художественное произведение основано на исторических фактах, о которых автор рассказывает в послесловии.
Как и в других произведениях художественной литературы, наблюдения и выводы здесь основаны на реальном опыте, однако все имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо используются в художественных целях.
ПАТРИЯ МЕРСЕДЕС МИРАБАЛЬ
27 февраля 1924 г. – 25 ноября 1960 г.
МИНЕРВА МИРАБАЛЬ
12 марта 1926 г. – 25 ноября 1960 г.
МАРИЯ ТЕРЕСА МИРАБАЛЬ
15 октября 1935 г. – 25 ноября 1960 г.
РУФИНО ДЕ ЛА КРУС
16 ноября 1923 г. – 25 ноября 1960 г.
Деде обрезает сухие ветки с куста стрелиции, выглядывая из-за него каждый раз, когда слышит шум проезжающей машины. Никогда в жизни эта дамочка не найдет старый дом за высокой живой изгородью из гибискуса на повороте грунтовой дороги! Кто угодно, только не доминиканка-гринго[1], которая разъезжает в арендованной машине, ориентируясь по карте и спрашивая у прохожих названия улиц.
Она позвонила сегодня утром, когда Деде была в своем небольшом музее. Дамочка интересовалась: можно ли ей приехать и поговорить с Деде о сестрах Мирабаль? Сама она родилась в Доминикане, но много лет живет в Штатах, поэтому извиняется за плохой испанский. О сестрах Мирабаль там совсем ничего не знают, и ей от этого очень горько, мол, попросту преступно их забывать, ведь они настоящие героини подполья, и всё такое.
Бог ты мой, – думает Деде, – неужели опять? Теперь, спустя тридцать четыре года после трагедии, ее уже почти не тревожили мемориальными торжествами, интервью и вручением посмертных наград, и она снова могла день за днем заниматься своими делами. Ей пришлось смириться только с ноябрьской суетой. Каждый год с приближением 25 ноября сюда неизменно съезжались телевизионщики, Деде всенепременно давала очередное интервью, а потом обязательно устраивала памятный вечер в музее, где собирались делегации из самых разных стран, вплоть до Перу и Парагвая, – настоящее испытание, ведь каждый раз нужно готовить целые горы канапе, а племянники и племянницы вовсе не спешат приехать пораньше, чтобы ей помочь. Но сейчас-то март! ¡Maria Santísima![2] Неужели она не имеет права пожить спокойно еще семь месяцев?
– Давайте сегодня после обеда? Вечером у меня дела, – врет Деде женщине в трубке. Но это вынужденная ложь. Иначе они повадятся ездить к ней без конца и края, задавая самые бесцеремонные вопросы.
На другом конце провода, как из пулемета, раздается целая очередь благодарностей, и Деде невольно улыбается от того, какую чепуху ее собеседница городит на испанском.
– Я так скомпрометирована, – говорит она, – открытостью ваших теплых манер! Скажите, если я поеду из Сантьяго, мне нужно пропустить поворот на Сальседо?
– Exactamente[3]. А как доберетесь до большой мексиканской оливы, поверните налево.
– Большая… мексиканская… олива, – повторяет женщина. Она что, все это записывает? – Повернуть налево… А как улица называется?
– Просто дорога налево от оливы. Мы тут никак улицы не называем, – говорит Деде, принимаясь машинально что-то выводить на оборотной стороне конверта у музейного телефона, чтобы сдержать нетерпение. У нее получается развесистое, усыпанное цветами дерево с ветками на клапане конверта. – Видите ли, большинство местных campesinos[4] не умеют читать, так что никому не будет никакой пользы, если мы начнем давать улицам названия.
Женщина в трубке смущенно смеется.
– Да-да, я понимаю. Вы, наверное, думаете, что у меня не все по домам. Tan afuera de la cosa[5].
Деде прикусывает губу.
– Ну что вы, вовсе нет, – снова лукавит она. – Увидимся после обеда.
– Примерно в котором часу? – не унимается дамочка.
Ну, конечно. Гринго жить не могут без точного времени. Но как определить точное время для удачного момента?
– В любое время после трех, может, в полчетвертого или около четырех.
– По доминиканскому времени, да? – шутит женщина.
– ¡Exactamente!
Наконец-то, дамочка начинает догадываться, как здесь делаются дела. Положив трубку, Деде продолжает рисовать корни мексиканской оливы, затушевывает ветки, а потом несколько раз открывает и закрывает клапан конверта, с интересом наблюдая, как дерево распадается на части и вновь складывается воедино.
Деде с удивлением слышит, как по радио на летней кухне передают время: сейчас всего три часа. Она начала с нетерпением ждать встречи сразу после обеда, тщательно прибирая участок сада, который будет виден американке с galería[6]. Вот потому-то Деде и недолюбливает эти бесконечные интервью. Сама того не замечая, она каждый раз начинает приукрашать свою жизнь, будто какой-то выставочный экспонат, аккуратно подписанный для тех, кто умеет читать: «Сестра, которая выжила».
Обычно, если она все делает как надо – подает лимонад из плодов посаженного Патрией дерева, проводит короткую экскурсию по дому, в котором они с сестрами выросли, – гости уходят вполне довольными, не задавая острых вопросов, из-за которых Деде каждый раз на целые недели проваливается в воспоминания, пытаясь найти ответ. Ведь все они – в той или иной форме – об одном и том же: почему в живых осталась именно она?
Деде склоняется над своей особой гордостью, орхидеей-бабочкой, которую контрабандой привезла с Гавайских островов пару лет назад. Три года подряд она выигрывала приз – заграничную поездку – как лучший агент страховой компании. Ее племянница Мину не упускала случая напомнить, насколько иронична «новая» профессия Деде, которую та освоила лет десять назад, сразу после развода. Теперь она стала в компании главным продавцом страхования жизни. Ничего не поделаешь, каждый хочет купить страховой полис именно у той женщины, которая чудом выжила, когда три ее сестры погибли.
Громко хлопает дверца машины, Деде вздрагивает. Переведя дух, она обнаруживает, что случайно срезала свою трофейную орхидею-бабочку. Она поднимает упавший цветок и, нахмурившись, подрезает стебель. Возможно, это единственный способ оплакивать большие потери – пить печаль небольшими глотками, понемногу, по чуть-чуть.
Но ей-богу, этой дамочке стоило бы потише хлопать дверцей. Могла бы и пощадить нервы пожилой женщины. И это ведь не только ко мне относится, думает Деде. Любой доминиканец ее поколения подпрыгнул бы от такого оружейного хлопка.
Деде быстро показывает гостье дом: это спальня Патрии и ее, Деде, но в основном ее, поскольку Патрия рано выскочила замуж; здесь комнаты Минервы и Марии Тересы; тут спальня мамы. Еще одну спальню, о которой она не упоминает, занимал отец, с тех пор как они с мамой перестали спать вместе. На стене висят три милые старые фотографии девочек, которые теперь каждый ноябрь красуются на огромных постерах, превращая карточки из семейного фотоальбома в изображения каких-то знаменитостей, совсем не похожих на ее сестер.
На столике под фотографиями Деде поставила в вазу шелковую орхидею. Ее все еще мучает совесть из-за того, что она не продолжает мамину традицию каждый день приносить в дом свежие цветы для девочек. По правде говоря, ей совсем не до этого: все время отнимают работа, музей, домашние дела. Невозможно быть современной женщиной и поддерживать сентиментальные привычки прошлого. Да и для кого теперь приносить в дом свежие орхидеи? Деде поднимает взгляд на молодые лица и понимает, что если и скучает, то больше всего – по себе в этом возрасте.
Интервьюерша останавливается перед портретами, и Деде ждет, когда она спросит, кто есть кто или сколько им здесь лет: она столько раз отвечала на эти вопросы, что ответы так и норовят сорваться с языка. Но вместо этого худая как щепка дамочка спрашивает:
– А где же вы?
Деде смущенно улыбается: гостья будто прочитала ее тайные мысли.
– Здесь у меня только девочки, – говорит она. За спиной у женщины она видит, что оставила дверь в свою теперешнюю комнату приоткрытой и в проеме видна ее ночная рубашка, небрежно брошенная на кровать. Деде корит себя, что не прошлась по всему дому и не позакрывала все двери.
– Нет, в смысле, какая вы по старшинству: младше всех, старше или где-то посередине?
Так, то есть дамочка не прочитала ни одной из кучи бесконечных статей и биографий. Деде вздыхает с облегчением. Это значит, что они могут провести время за разговорами о самых простых вещах, создающих иллюзию, что у нее была обыкновенная семья, спокойное течение жизни которой нарушали разве что дни рождения, свадьбы да появление младенцев на свет.
Деде называет сестер по старшинству.
– Такие близкие по возрасту, – роняет женщина очередную неуклюжую фразу.
Деде кивает.
– Первые три из нас родились буквально друг за другом, но, знаете, при этом мы были очень разными.
– Правда? – удивляется женщина.
– Да, совсем разными. Минерва вечно норовила со всеми разобраться, кто прав, кто виноват. – Деде ловит себя на том, что разговаривает с портретом Минервы, будто назначая ей какую-то роль, ограничивая ее личность горсткой определений: красивая, умная, великодушная Минерва. – А Мария Тереса, ay Dios[7], – вздыхает Деде и продолжает дрогнувшим голосом: – Она была совсем еще девочкой, когда умерла, pobrecita[8], ей едва двадцать пять стукнуло. – Переходя к последней фотографии, Деде поправляет рамку. – А для милой Патрии самым главным в жизни всегда была религия.
– Всегда? – переспрашивает гостья с еле заметной тенью недоверия в голосе.
– Всегда, – твердо повторяет Деде, привыкшая к устоявшемуся, однообразному языку интервьюеров и прочих исследователей истории ее сестер. – Ну или почти всегда.
Она ведет женщину из дома в галерею, где стоят кресла-качалки. Под гнутой ножкой одного из них безмятежно спит котенок, Деде прогоняет его.
– Так что же вы хотели узнать? – спрашивает она без лишних церемоний, но, заметив, что прямолинейность вопроса застает женщину врасплох, тут же добавляет: – Просто там столько всего можно рассказать.
Женщина, улыбаясь, отвечает:
– Расскажите мне всё!
Деде поглядывает на часы, вежливо напоминая гостье, что время ее визита ограничено.
– Есть масса книг и статей. Я могу попросить Тоно из музея показать вам письма и дневники.
– Это было бы здорово, – говорит женщина, не отрывая глаз от орхидеи, которую Деде все еще держит в руке. Очевидно, посетительнице нужно нечто большее. Она застенчиво поднимает глаза.
– Послушайте, с вами так легко разговаривать. Вы такая открытая и неунывающая! Как вам удается не позволять такой ужасной трагедии завладеть собой? Не уверена, что правильно выражаюсь…
Деде вздыхает. Нет, дамочка выразилась вполне себе правильно. Деде вспоминает, как читала в салоне красоты журнальную статью, написанную еврейкой, пережившей концлагерь.
– Дело в том, что у нас было много-много счастливых лет. Я их помню. Пытаюсь, во всяком случае. И постоянно твержу себе: Деде, думай о хорошем! Моя племянница Мину считает, что я занимаюсь трансцендентальной медитацией – она на таких курсах училась в столице. Так вот, я себе говорю: Деде, в твоей памяти есть такой-то день – и проживаю его вновь и вновь, будто проигрываю на повторе счастливые моменты в голове. Это такое мое кино – видите, у меня и телевизора нет!
– И что, получается?
– Конечно! – решительно восклицает Деде. А когда не получается, Мину считает, что она, Деде, застревает на чем-то плохом. Но зачем об этом говорить?
