Почему мы начали знакомство современного читателя с писателем и человеком Александром Хазиным не с «Возвращения Онегина»? Нам прежде всего хотелось удалить его творчество от тех оскорблений и ярлыков, которыми на протяжении многих лет сопровождалось обязательное «изучение» «сокращенной и обобщенной стенограммы докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде». «Некий Хазин» — сказал тогда о нем главный политрук страны, а сам писатель не раз потом с грустной улыбкой говорил: «Я — человек из постановления…»
Вот поэтому лучше, чтобы читатель узнал о его литературной работе по роману «И. О.», который выходит сейчас в ленинградском отделении издательства «Советский писатель», по любимой им небольшой поэме «Акулина» («рассказу», как ее называл автор), а о некоторых страницах его биографии — из очерка («Аврора» № 3 — 1988).
Сейчас настал (наверное, Вы правы!) черед и «Возвращения Онегина». Мы печатаем это произведение по авторскому экземпляру, сохранившемуся у сына писателя — Михаила Александровича Хазина. Оно было опубликовано с сокращениями в десятом номере журнала «Ленинград» за 1946 год тиражом всего лишь 25 тысяч экземпляров.
Особо обращаем внимание читателя: строфы, которые мы не сопровождаем цифрами в скобках, набранными жирным шрифтом, в журнале «Ленинград» не появились. Может быть, для того времени — правильно: редакция поберегла своего автора…
Напомню и о том обстоятельстве, что десятый номер «Ленинграда», учитывая тяжкую судьбу журнала, мало где сохранился. Мне дал его ленинградский инженер, любитель и ценитель литературы Игорь Михайлович Красников. Спасибо ему.
Эдуард ШевелевP. S. А молодым читателям будет, должно быть, любопытно прочитать, что произносилось «т. Ждановым» насчет хазинского «Онегина»: «Непонятно, почему ленинградцы допускают, чтобы с публичной трибуны (? — Э. Ш.) шельмовали Ленинград, как это делает Хазин? Ведь смысл всей этой так называемой литературной «пародии» заключается не в пустом зубоскальстве по поводу приключений, случившихся с Онегиным, оказавшимся (как хорошо, когда никто не наблюдает за стилем — «случившихся», «оказавшимся» — можно выйти в писатели. — Э. Ш.) в современном Ленинграде. Смысл пасквиля, сочиненного Хазиным, заключается в том, что он (пасквиль? — Э. Ш.) пытается сравнивать наш современный Ленинград с Петербургом пушкинской поры и доказывать, что наш век хуже века Онегина. Приглядитесь хотя бы к некоторым строчкам этой «пародии». Все в нашем современном Ленинграде автору не нравится. Он злопыхательствует, возводит клевету на советских людей, на Ленинград. То ли дело век Онегина — золотой век, по мнению Хазина. Теперь не то, — появился жилотдел, карточки, пропуска. Девушки, те неземные эфирные создания, которыми раньше восхищался Онегин, стали теперь регулировщиками уличного движения, ремонтируют ленинградские дома и т. д. и т. п.» (ОГИЗ, Госполитиздат, 1946, с. 19–20).
А теперь подумаем, в чем разница между словами «клевета», «пасквиль», «зубоскальство» и словом «правда»? Видимо, в том, кто их произносит и что при сем подразумевает.
Убедиться в этом можно, прочитав сочинение Александра Хазина, опубликованное в № 10 журнала «Ленинград» за 1946 год.
<p>Александр Хазин</p><p>Возвращение Онегина</p>Глава одиннадцатая1.Уходят дни, минуют сроки,Друзья, но и сейчас опятьБывает пушкинские строкиПриятно нам перечитать.И вот, как будто из тумана,К нам сходит со страницроманаОнегин — друг наш молодой.Давай, читатель, мы с тобойПойдем туда, куда ЕвгенийНас вдруг незримо поведет;Прими, читатель, этот плодУма холодных наблюденийИ сердца горестных замет,Как некогда сказал поэт.2 (1).Перед Онегиным, как прежде,Из шума утренних заботВ суровой каменной одеждеЗнакомый город предстает.Идет Евгений пораженный,А Ленинград неугомонныйУже приветствует его,Младого друга своего.Вот сад, где юностьюмятежнойБродил Онегин. Вот едваШумит державная Нева,Бия волной в гранитприбрежный,И вновь сверкает без чехлаАдмиралтейская игла.3.Приятен нашему героюБылой отечественный дым.Блистая золотой главою,Стоит Исакий перед ним.Вот он — тот уголокзаветный,Где снова вздыбленВсадник Медный,Где в окруженьи нянь и мамГуляют дети по утрам,Где неба синего сиянье,Где воздух радостен и чист,И где восторженный туристНазначит девушке свиданье —И пишет на скале углем:«Здесь были с Катей мывдвоем».4 (2).У друга нашего немалоЗабот и неотложных дел,Но, как положено, сначалаИдет Онегин в Жилотдел.О, здесь моя бессильна лира,Здесь музы требуют Шекспира,И я там был, и я страдал,И я там горя похлебал.Вот он стоит с надеждойзыбкой,Наивный пушкинский чудак,Его же вопрошают такС весьма сочувственнойулыбкой:— Где вызов ваш и где наряд?Как вы попали в Ленинград?5 (3).Затем вопрос поставлентвердо:— Где проживали раньше вы?Онегин отвечает гордо:— Родился на берегах Невы.— В каком прописаны выдоме?— Описан я в четвертом томе,И, описав меня, поэтНе дал мне справки…— Справки нет?! —Спросил уныло голос женский.— Тогда помочь не можем вам,Сегодня вы явились к нам,А там придет товарищЛенский,Приедет bell-Татиана,Вас много там, а я одна.6.Пока знакомил я, читатель,Тебя с Онегиным моим,Устал немного мой приятель.Мы вновь последуем за ним.Вот, жаждой истины влекомый,Наш любознательный знакомыйИдет, безмолвной, в Райсовет,Чтоб получить на все ответ.Но там сказали, что зампредаНе принимает никого,Что срочно вызвали его,Что он в Горкоме до обеда,Затем уходит в Исполком,Затем куда-то там потом.7.О, вы, ответственные лица,Куда вы мчитесь впопыхахИ почему вам не сидитсяНа ваших собственных местах?С утра пришедший за ответом,Стоит пред хладным кабинетомПроситель бедный, но, увы,Уже ушли куда-то вы.И посетитель огорченныйОпять придёт к исходу дня,Но вновь, спокойствие храня,Сидит начальник —кот ученый,Забыв, что ждут его кругом;Златая цепь на дубе том.8.Идет Онегин, наблюдая,По древним улицам своим;Вот незнакомка молодаяВдруг промелькнула перед нимИ, как суровых днейсоратник,На ней великолепный ватникС оборкой нежною из лент —Парижской моды конкурент.На нем цветы и финтифлюшки,Четыре складки впереди,А на спине и на грудиОпять узоры, сборки, рюшки,А в дополненье на весуНесет красавица лису.9 (4).Кругом шумит, кипит работа,А город выкрашен и нов.И рвут поводья кони Клодта,Как будто вспомнив дни боев.Свернул Онегин на Литейный,И вдруг восторг благоговейныйНа миг остановил его.Мой долг сказать вам отчего.Он не Венеры МедицейскойУвидел вдруг прекрасныйвзор,Нет, на него глядя в упор,Девица в форме милицейскойСтоит совсем невдалекеС волшебной палочкой в руке.10 (5).И, регулируя движенье,Глядит на пеших с высоты,Как мимолетное виденье,Как гений чистой красоты.То ручкой вдруг о ручкухлопнет,То вдруг изящной ножкойтопнет,То, сделав плавный оборот,Как лебедь, мимо проплывет.Вот с целым ворохомбумажнымБежит студент, едва дыша,Вот по бульвару, не спеша,Идет стекольщик с видомважным,Как будто он уже давноВ Европу застеклил окно.11 (6).Пока меня унес куда-тоМой легкомысленный Пегас,Онегин бродит. БледноватыйТуманный день уже погас,А у бедняги в ЛенинградеНет ни его друзей, ни дяди,Семейство Лариных, ТрикеЕще в Ташкенте, вдалеке.Из всех он здесь одиностался;Уже вечерняя пора,А, выйдя из дому с утра,Наш бедный другпроголодался.Но что же делать, если онЕще нигде не «прикреплен»?12 (7).В трамвай садится нашЕвгений.О, бедный, милый человек!Не знал таких передвиженийЕго непросвещенный век.Судьба Евгения хранилаЕму лишь ногу отдавилоИ только раз, толкнувв живот,Ему сказали: «Идиот!»Он, вспомнив древние порядки,Решил дуэлью кончить спор,Полез в карман…Но кто-то сперУже давно его перчатки;За неименьем таковыхСмолчал Евгений и притих.13.Он из трамвая вышел сразуИ только тихо про себяСказал излюбленную фразу:«Когда же черт возьмет тебя».И, полон разных треволнений,Спешит голодный наш ЕвгенийТуда, где есть любой товар,Короче — едет на базар.А там… О милый старыйГоголь,Где мне таланта стольковзять:Все это сразу описатьДля моего пера —не много ль?Благослави меня, Парнас,Но я берусь за сей рассказ.14.Лишь небо станет розоватым,Шумят молочные ряды(Хотя не столько молока там,Сколь самой будничной воды).Там целый мир сыровдушистых,Тушенки в банках золотистыхТам рыбы с дымной чешуейБлестят балтической волной.А утки чуть еще трепещут,Купаясь в собственном жиру,На зависть моему перуИх золотые перья блещут,А в глубине идет подрядКабаньих туш кровавый ряд.15.
