Читаем Восвояси онлайн бесплатно

Испокон веков по приглашению великих князей в Русском государстве селились выходцы из Европы. В основном это были немцы, гонимые из отчих мест нищетой, безземельем и притеснениями в вероисповедании. Самый обильный поток переселенцев хлынул в Россию во времена правления царицы Екатерины Второй. Великодержавный указ гарантировал мигрантам всевозможные льготы, освобождение от воинской повинности, самоуправление и свободу вероисповедания.

Из-за охлаждения русско-германских отношений в конце девятнадцатого века иммиграция немцев в Россию практически прекратилась. Российское правительство впервые приняло законы о принудительном отчуждении земель у выходцев из Германии и Австро-Венгрии, отменило предоставленное им освобождение от воинской повинности. В те годы огромное количество российских немцев эмигрировало из страны, зачастую не в Германию, а главным образом в США.

В начале первой мировой войны решением Сената российские немцы лишились судебной защиты; закрылись немецкие школы и газеты; немцы подлежали высылке из местностей, объявленных на военном положении. Одновременно во многих городах России, и в первую очередь в Москве, произошли немецкие погромы. Спешно был принят указ об обязательном увольнении всех немцев с московских предприятий и прекращении деятельности в городе немецких фирм. Правительство подготовило декрет о выселении немецкого населения Поволжья в Сибирь. Высылку планировалось начать в 1917 году.

Этим планам помешала социалистическая революция. Большевики пропагандировали право народов на самоопределение. На карте России появилась Автономная Советская Социалистическая Республика Немцев Поволжья.

Пик трагедии советских немцев выпал на время второй мировой войны. Сталинский режим огульно обвинил в предательстве и насильственно поголовно изгнал советских немцев в Сибирь и Казахстан. На законодательном уровне им было запрещено возвращаться в родные места.

Советский Союз распался и практически в каждой бывшей советской республике немцы оказались чужими. Большинству из них пришлось эмигрировать в Германию.

Узкие, длинные и остроконечные крылья легко и быстро подняли крохотную пичугу на невероятную высоту. Неистовые порывы ледяного ветра стратосферы почему-то не касались птахи. Чудом обтекали ее мягкие перья. Не шевельнулась ни одна пушинка.

Непревзойденная акробатка зависла в воздухе, презентуя себя вселенной: коричнево-желтую с пестрыми вкраплениями спинку; довольно широкую для изящной птички белого цвета грудь; аккуратную и утонченную, украшенную небольшим хохолком мордаху, с коротким клювом и крупными глазами, которые окаймляют светлые брови.

– Чрр-ик! – раздалось скромное начало и сиюминутно все необъятное небесное пространство затрепетало в такт долгой звонкой трели.

Пел жаворонок. В разгар знойного летнего дня. Над бескрайней и практически безжизненной степью. Безжалостные лучи ржаного солнца, в поисках всего живого, добирались и рылись в доньях глубоких трещин иссохшей и выжженной дотла земли просторной равнины. Остатки жухлой полыни, покрытые известковой пылью, издавали горький аромат.

Сделав полной грудью вдох, жаворонок почувствовал, нет, скорее даже увидел собственную смерть. Ему уже не повиновались крылья и вскоре вообще перестали трепетать. Он вяло опустился на раскаленную почву. Тушка птицы не свалилась на бок. Вначале осталась стоять, а потом нерешительно двинулась идти. Труп почему-то продолжал все слышать и чувствовать. Например, он ясно улавливал сухой хруст врезавшихся в его кожу и ломающихся при этом острых верблюжьих колючек, отчетливо воспринимал то, как песок и мелкие камешки обжигают его особо крепкие ноги. Идти было трудно и больно.

В какой-то момент жаворонок решил умереть окончательно и бесповоротно: упасть и никогда больше не подниматься. Но ему не позволили это сделать. Чьи-то руки подхватили его. От неожиданности птичка замерла. В крупных агатовых глазах вспыхнуло недоумение, быстро перерастающее в страх. Странно! Ведь мертвым вроде нечего бояться!

Пичуга медленно оглянулась. За ней длинным шлейфом тянулась вереница человеческих душ.

Впереди гордо вышагивал загорелый мужчина средних лет. На нем была рубинового цвета атласная римская тога. Голову украшал золотой лавровый венец.

К понтифику пристроился капитан корабля. Тулье его фуражки украшала кокарда в виде черепа и скрещенных двух костей. На белом околыше виднелась обрамленная снизу золотистым рантом черная надпись “Titanic“. Кровавого цвета козырек покрывал ледяной слой изморози.

Следом понуро брел ефрейтор в коричневого цвета униформе. Похоже, что его аккуратно подстриженные квадратом черные усики служили пьедесталом разрушенной сифилисом переносицы.

С ним под ручку поспешала блондинка в белом миди платье. Несмотря на безветрие какая-то сила постоянно задирала ей подол. Женщина кокетливо пыталась его придержать.

Ей вслед, пыхтя своей табачной трубкой, ковылял маленького роста генералиссимус.

Своим танцем в смешанном стиле из фанка и паппинга нарушал строй светлокожий юноша с африканской прической. Над колонной то и дело взвивалась его ладонь в белой усыпанной стразами перчатке.

Ему пытался подтанцовывать явно пьяный мужчина. Левой рукой, на которой отсутствовали два пальца, он делал вид, что дирижирует невидимым оркестром.

Его пытался урезонить круглолицый тип, меченный на полулысой голове красным родимым пятном по виду напоминающий кляксу…

В хвосте колонны двигался огромный дуб. У деревянного исполина вместо густых ветвей топорщились цепи из огромных чугунных колец. Крону дерева украшал сияющий на солнце цинковый гроб.

Жаворонок вновь сильно испугался и хотел было закричать. Но он не смог выдавить из себя и звука. Из открытого клюва, не совсем прозрачной дымкой, преломляя поток света, исходило лишь раскаленное дыхание.

Птичка попыталась собрать во рту достаточное количество слюны, чтобы смочить пересохшую гортань. Когда-то у нее это получилось, и она человеческим голосом хрипло произнесла:

– Слишком много знаменитостей в одном месте. Плохая примета. Быть хаосу и беде.

– Тезка, а тебе то, чего бояться? – с грузинским акцентом, медленным темпом, удлиняя гласные и опуская согласные звуки, спросил генералиссимус. – Увидеть собственную или смерть близкого тебе человека – это только к долголетию и радостной жизни…

– Ёся, – позвал из ниоткуда чей-то голос и невидимая рука погладила чуб конопатого мальчишки. – Передай всем, что нас покинул золотых души и сердца человек…

Я встрепенулся и осмотрелся: никого не было рядом. Меня окружали только переполненные книжные шкафы. Получается, что это был всего лишь сон. На самом деле никакой я не жаворонок и давно уже не мальчик, а зрелый московский журналист, задремавший за письменным столом штутгартского архива землячества немцев из России…

На ярком голубом небе медленно плыла одинокая тучка, размазывая серую кляксу своей тени по глинистой поверхности бескрайней степи. Им обоим не за что было зацепиться: ни тучке в пустом поднебесье, ни ее тени на выжженной летним солнцем земле.

Даже наоборот. К потерянному облаку привязался гордо паривший над ним беркут. Скорее всего от скуки царь птиц вцепился своим зорким взглядом в одиноко летящего спутника.

Орел упустил момент, когда под ними сплошную желтоватую равнину вдруг разорвала зеленая витиеватая трещина.

Это была низина русла, берущей в этом краю свое начало, реки Илек. Живительная влага из многочисленных родников текла по естественному руслу с отвесными берегами, меняя свою ширину от пары метров в верхнем до ста пятидесяти метров в среднем течении. То там, то здесь высвечивались белоснежные известняковые кручи. А вот песчаные обрывы, наоборот, практически сливались с остатками жухлой травы бескрайних пастбищ.

Казахстанскому Илеку предстояло преодолеть более шестисот километров сквозь невысокие каменные гряды Мугоджарского массива, оставляя на своем пути пойму, изобилующую многочисленными протоками и озерами, прежде чем он, как самый крупный приток, сольется с великим Уралом.

К середине лета палящее солнце до последней травинки выжгло степь. А долина реки Илек продолжала зеленеть оазисом жизни: готовая утолить жажду, подарить прохладу и накормить как людей, так и их многочисленные караваны верблюдов, табуны лошадей, стада коров и отары овец.

У истока реки, на крутой извилине, напротив длинных и порой высоких белых известняковых склонов раскинулось село Аккемер. Его название легко объяснимо.

В старину, пригнавшие на это место из степи свой скот на водопой кочевники, глядя из-под ладони на череду круч, до боли в глазах сияющие на солнце своей белизной, восхищенно твердили:

– А? кемер! – что в переводе с тюркского означает – белый пояс…

Вот уже которые сутки подряд стояли безветрие и невыносимая жара. Спозаранку, не успев еще толком проснуться, босоногие сельские ребятишки убегали на речку. Благо, там сплошь и рядом из-под земли бьют ледяной воды родники.

Обычная для этих мест и этого времени года погода задолго до полудня загнала жаждущих тени и прохлады немногочисленных сельчан в самые укромные уголки жилищ. Были и такие, кто прятался от жары в глубоких погребах.

Придавленный зноем Аккемер обезлюдел и сейчас напоминал знакомое нам по вестерн фильмам заброшенное и опустевшее поселение. По улицам действительно гоняли сухие кусты перекати поле.

Лавируя между этими шарами, практически сливаясь со цветом утрамбованных песка и глины грунтовой поселковой дороги, тенью промелькнула рыжая кошка. Она спешила в сторону одиноко стоящего на пустыре выложенного из силикатного кирпича дома. Слева от животного осталось здание железнодорожного вокзала и прилегающий к нему круглой формы сад. Справа располагался древний зират[1] мусульман. Высокие небесного цвета купола надгробий, многочисленные каменные ствольные стелы и мемориальные ограды виднелись издалека.

В надежде уловить свежий бриз, двери дома стояли нараспашку. Но своевольная кошка забралась внутрь через открытую форточку.

Рыжим пятном она застыла на широком, окрашенном голубой краской, деревянном подоконнике. Боком прислонившись к ржавой банке, из которой торчал полузасохший бледно зеленый столетник, кошка навострила уши.

Из глубины комнаты доносились болезненные человеческие стоны. Домашнее животное жалобно мяукнуло в ответ.

Застоявшийся воздух пропах смесью карболки и корвалола. В правом углу помещения, под висящем на стене гобеленом с изображением пятерых оленей у водопоя, на железной кровати тяжело и в болях умирала средних лет женщина. Длинные смолистого цвета волосы веером разбросало по белоснежной наволочке подушки. На сморщенном лбу умирающей выступали крупные капли пота. Часть их, как только лицо страдалицы в судорогах передергивалось от очередного приступа боли, ручьем стекала в глубокие коричнево-лиловые впадины ее глаз, а потом дальше – на темную поверхность впавших щек. Загорелой окраски кожа казашки по ободу скул казалась вылинявшей. Истощенная и сухая, почти прозрачная, она была не в состоянии скрывать цвет выпирающих костей.

При всем при этом, зримая печать кончины не могла полностью омрачить доброе выражение лица с открытым, чистым взглядом выцветших от многих лет глаз.

У изголовья, на табуретке, осторожно придерживая руку больной в своей, сгорбившись сидела старушка, лет восьмидесяти с лишним. Она периодически протирала вафельным полотенцем вспотевшие лоб и лицо лежащей в кровати.

– Потерпи, родная, потерпи, – полушепотом, как заклинание твердила сиделка, свободной рукой сгоняя надоедливых мух с лица больной. – Бог милостив. Он не дозволит тебе долго мучаться.

Умирающую звали Алтын. В переводе с казахского это имя означает золото. Пятьдесят восемь лет назад дедушка Баймухамбет предрек своей внучке благородный, как этот металл, характер. О другой ценности золота он тогда и не помышлял. Прошли времена, когда их очень богатый род Шукеновых владел необозримыми пастбищами по правую и левую сторону протекающей здесь реки, в те далекие времена еще называвшейся по-казахски – Елеком. Территория Аккемера в ту пору тоже еще принадлежал им. Столыпинские реформы царской России и советская коллективизация полностью лишили Шукеновых всех этих земель. Старика Баймухамбета отныне заботило более важное.

– Будь доброй сердцем и щедрой душой! – напутствовал Баймухамбет новорожденную внучку с золотым именем.

За последнее полстолетие род Шукеновых обеднел и в плане потомков. У трех сыновей бая родились всего два ребенка. У старшего Мурата – сын Саркен, а у среднего Кадырбека – дочь Алтын. Младший Данда вообще остался бездетным.

Алтын вышла замуж за военнопленного обер-фельдфебеля Якова Шмидта, который после войны добровольно отказался возвращаться по репатриации назад в Германию. У них родился лишь один сын Виктор.

У хромого с рождения Саркена было три дочери: Каракат, Азель и Айнау, которые вышли замуж соответственно за русского, молдована и украинца и сразу же после свадьбы поменяли Казахстан на очень далекий, славящийся в Советском Союзе “длинным рублем” Сахалин. Они даже на похороны отца не смогли вовремя прилететь.

Вдова Саркена, депортированная в Казахстан немка Поволжья Амалия, сейчас дежурила у смертного одра своей золовки.

– Алтын. Cлышишь меня? – спросила Амалия и успокаивающе погладила иссохшую руку больной. – Я должна тебе все рассказать. Про меня и нашего Хабхабыча. Ну и кличку же ты ему придумала! Вот не знаю, во всем ли муж тебе признался, или нет. Он тоже хорош, бросил тебя одну. Умчался в эту проклятую Германию. Ну да ладно. Не об этом сейчас речь. Вы так сами порешили.

Умирающая с трудом приподняла веки, скользнула взглядом по белому потолку, повернула глаза и посмотрела на сгорбленную сиделку.

– Мне… – с большим усилием шевеля посиневшими губами хрипло прошептала Алтын. – Мне надо причаститься.

– Не лезь вперед бабушки! Я старше тебя и мне первой положено причащаться, – иронизировала Амалия. Подобие улыбки скользнуло по ее лицу. – Ты зря тут не болтай. Побереги силы. Лежи и слушай.

– Так я же умираю.