Читаем Восстание в Гурии онлайн бесплатно
Какая прохладная ночь! Я в одном платье, мне холодно, — Прижмись к моему сердцу, милая, согреешься!
— К сердцу? Нет, Симон, нельзя! Сердце юноши, как море! Мало ли что оно может тебе подсказать! А до свадьбы еще далеко, свадьба наша еще за девятью горами!
— Обидно, что ты мне не веришь, Мана! Как ты можешь так скверно думать обо мне. Значит, по твоему, у меня нет совести, если ты допускаешь, что я могу нечестно поступить с тобой до свадьбы? А, к слову сказать, вопрос о нашей свадьбе не так безнадежен, как ты думаешь. Вчера я нарочно завел разговор о тебе при моих родителях, расхваливал тебя и сказал: «Любому дворянину не стыдно жениться на ней». «Нет, право, в нашей деревне не найдешь девушки равной Мане»,— поддержал меня мой отец. «А раз хороша, значит моя!» — подумал я. Поговорю с ними вот так еще раза два-три, а там и откроюсь: Мана моя, и я женюсь на ней. Думаю, не откажут. А откажут, ты ведь все равно моя!
— Твоя, Симон, твоя! Что бы ни случилось со мной, все равно твоя. Хоть рассеки сердце мое пополам, оно. твое. Не обижайся, если иногда недоверие закрадывается в мое сердце.
— Нет, ты должна доверять мне, Мана! Дай расцелую твои глаза, шею, грудь!.. Вот так! Только поцелую, больше ничего. Ведь мы с тобой до венчания,, как брат и сестра.
Так говорили друг с другом Мана, крестьянская дочь, и юный дворянин Симон. Девушке шел семнадцатый год. Не очень высокая, тонкая и стройная, с большими голубыми глазами и легким румянцем на белом лучистом лице, она могла бы тронуть своей красотой даже сердце старого отшельника.
Симону было лет двадцать. Это был юноша среднего роста, красивый, кареглазый, с каштановой бородкой. Симон, как близкий сосед, с детства знал родителей Маны и вел дружбу с ее братом Бесиа. Он часто заходил к ним в дом и постоянно встречал там Ману.
«Как красива эта крестьянская девочка! Как она умна! Как хорошо она играет на чонгури, как хорошо поет! Ни одна девушка не сравнится с ней!» — давно уже думал он о Мане.
А потом незаметно эти думы его перешли в любовь-Юный дворянин стал поклонником «мужички». А Мана, заметив, что она любима этим красивым дворянином, и сама запуталась в сетях любви. И когда Симон признался ей, что любит ее и хочет жениться на ней, она, конечно, не отказала ему.
Они были молоды, они были счастливы, они любили друг друга и, казалось, им следовало бы повенчаться как можно скорее. Но этому мешало серьезное препятствие — родители Симона, которым он пока еще не решался открыть свое намерение жениться на крестьянской дочери Мане. Это непреоборимое препятствие заставило Ману и Симона отложить свою свадьбу до той. поры, когда какой-нибудь счастливый случай вынудит родителей Симона благословить их на брак. Они дали, друг другу честное слово в том, что Мана никогда не выйдет замуж ни за кого, кроме Симона, и Симон никогда не женится ни на ком, кроме Маны.
Им хотелось почаще видеться, и они уговорились встречаться до свадьбы по три раза в неделю. Боясь, что днем их может заметить дурной человек и пустить о них в народе плохую славу, они решили встречаться по ночам, когда вся деревня спит. Правда, и ночью страх не покидал их; они боялись, как бы об их встречах не узнал вспыльчивый Бесиа, брат Маны; но сила любви была столь велика, что даже страх не мог заставить их отказаться от встреч.
Во время одного из таких свиданий мы, читатель, « познакомились впервые с этими влюбленными. Луна, которая в таком почете у всех влюбленных, спесиво висела на чистом небе во всей своей величавой округлости и, возвращая взятые у солнца взаймы лучи, серебрила землю. Трели соловья, певца влюбленных, не умолкали.
Был еще и третий свидетель любовного воркования Маны и Симона, он сидел возле них и смотрел на них с обожанием: большой верный пес Маны, которого она выкормила своими руками. Он постоянно бодрствовал, охранял их и кидался со свирепым лаем, на малейший шорох.
— Ты думаешь, я бы не рада была прижаться к твоей груди? — говорила Мана Симону, когда тот привлекал ее к себе. — И у меня такое же сердце, как у тебя. Но боюсь я, Симон, стать посмешищем людей. Ты упрекнул меня, что я не доверяю тебе. Нет, я тебе доверяю, но когда я задумаюсь, кажется мне, что не быть нам мужем и женой. Подумай сам, ты из дворянского рода, а я простая крестьянка! Нет, наша любовь — только сон...
— Мана, зачем ты сама мучаешься и мучаешь меня — обиженно возразил Симон.— Дворянское и крестьянское звания, оба выдуманы людьми, а наша с тобой любовь родилась в наших сердцах, и ничто не может убить ее, пока мы с тобой живы. Она умрет только вместе с нами. Дворянин, ты говоришь? Ни в грош я не ставлю свое дворянство! По правде сказать, даже княжеское достоинство — вздор. Сегодня я дворянин, завтра мужик, а мой мужик может стать дворянином. У одного отнимут, другому дадут, а на самом деле все мы равны. Ты удивляешься? Думаешь, долго ли нам крестьянами стать? Я слышал, что наш прадед был простым крестьянином.
— А как же он сделался дворянином? Не легко ему это далось, вероятно? — с любопытством спросила Мана.
— Нет, очень легко. Говорят, однажды царица, принимая своих сановников, издала непристойный звук, да так громко, что это могло уронить ее достоинство» Но тут случился один из наших предков, очень ловкий мужик. Он принял на себя ее вину и, выступив на середину залы, громко сказал: «Мой подлый желудок так опозорил меня сегодня среди стольких достопочтенных господ, что мне отныне не стоит жить на свете. Накажите меня, как я того заслуживаю...» «Но за то, что ты оказался столь воспитанным и нашелся, как извиниться перед нами, я дарую тебе дворянское звание», — поспешила царица вознаградить того, кто взял на себя ее позор и спас ее честь. Вот таким путем добыли себе дворянское звание наши предки, — закончил Симон свой веселый рассказ.
— Ну, и шутник же ты, Симон, — воскликнула Мана, которая не могла удержаться и весело хохотала во время рассказа Симона. — Уморил меня со смеху! У царицы живот разболелся, а вам дали дворянское звание! Будто так и раздавали дворянство — по несварению желудка?
— Ей-богу, Мана, было так! Не мы одни таким способом пролезли в дворянство.
— Нет, Симон, ты наслышался клеветы. Кому быть господами, а кому мужиками, то положено на небе и там распределяется.
— И меня прежде так надували, но когда я повнимательнее посмотрел на дело, оказалось, что это — ложь.
— Ты этим хочешь обнадежить меня?
— Я хочу обнадежить тебя тем, что, мы любим друг друга и звание дворянина или крестьянина нас с тобой не касается. Ты жена моя и я муж твой. Пусть забирает себе мое дворянское звание тот, кому оно нужно. Если отец и мать мне помешают поступить по-моему, пусть они остаются со своим дворянством, а мы с тобой уйдем от них тайком и будем жить одни.
— Да, Симон, хорошо бы уйти отсюда, а то, знаю я, не дадут нам жить в нашей деревне.
— Будь спокойна, Мана, мы принадлежим друг другу и нет на свете силы, которая могла бы разлучить нас.
— Кто знает, Симон. Не годится говорить, что нет на свете силы, которая могла бы разлучить нас...
— Ну, какая, скажи?
— Я не знаю, но... тысячи неожиданностей...
— Ты то удивляешь меня своей смелостью и решимостью, Мана, то своей безнадежностью и робостью! Что в самом деле...
Симон хотел сказать еще что-то, но звуки колокола, четко прозвучавшие в ночной тишине, оборвали его речь.
— Что с тобой? Что случилось? — спросила Мана.
— Звон!..
— Ну да, звонят в церкви...
— Это набат! Он сзывает всех на сход! Сейчас выйдет из дома Бесиа и увидит нас... Мана, проберись домой...
Мана поднялась, чтобы идти домой, но дверь скрипнула и оттуда вышел рослый юноша. Это был Бесиа, единственный брат Маны.
Они испугались и прижались к стволу большого орехового дерева, словно хотели влезть на самую его вершину. К счастью, Бесиа их не заметил и прошел мимо.
— Господи, благодарю тебя, что ты спас нас!— протоптала Мана.
— Испытания и страхи всегда сопровождают любовь, Мана! Но и я должен идти к церкви. Я обязан быть там.
— Симон, если ты любишь меня, скажи мне, что Гам творится? Почему в этом году у вас столько сходов?
И все по ночам. Я спрашивала у Бесиа, а он рассердился и сказал, что это не бабье дело.
— Я бы все тебе открыл, Мана, но я на иконе присягнул свято хранить тайну. Прости меня, но не проси, не могу сказать.
Она сначала обиделась, но потом, помолчав, сказала:
— Если от этого тебе будет плохо, не говори.
На прощание Симон еще раз горячо расцеловал Ману, затем схватил свое ружье и поспешил туда же, куда несколько минут назад пошел Бесиа.
Мана прислонилась к стволу ореха и глядела вслед уходящему Симону, ружье которого поблескивало в лунных лучах. Когда Симон растворился в темноте, она грустно повернулась к собаке и сказала:
— Курша, верная Курша, Симон ушел от нас, что нам делать здесь одним! Пойдем и мы...
Собака завиляла хвостом и влажным языком лизнула белую руку Маны. Но вдруг повернула голову, к чему-то прислушалась и с сердитым лаем бросилась к кустам. И сразу же все собаки во всей деревне залились ожесточенным лаем.
Дрожа от страха, Мана побежала к дому. Украдкой вошла она в дом через черный ход и легла в постель. Никто из домашних ничего не слышал.
Засыпая, она старалась отгадать, на кого так злобно лаяли собаки. А тем временем Симон уже подходил к церкви святого Георгия Горского.
Церковь эта стояла на одном из тех холмов, которых так много в Гурии. Это было небольшое четырехугольное здание каменной кладки, обшитое дубовым тесом. Если бы вы спросили прихожан, кем выстроена эта церковь, они, не задумываясь, ответили бы вам, что она выстроена при царице Тамаре, что сама Тамара повелела своим зодчим возвести ее именно на этом холме и что холм, на вершине которого она стоит, образовался из земли, соскобленной с туфелек придворных дам, сопровождавших царицу Тамару.
Великая царица Тамара прибыла в Гурию и как-то заночевала в нашем селе. Утром, перед ее отъездом, с туфель ее придворных дам счищали грязь и грязи оказалось так много, что вырос холм. Царица, увидев это, приказала своим каменотесам возвести на холме храм. Так утверждают местные жители. Однако, никакого доказательства справедливости своих рассказов никто из рассказчиков привести не может. Они ссылаются на рассказы своих предков, по невежеству своему твердо веря во все, что слышали от старших.
В народе хранится множество преданий о чудесах, которые творила в старину икона святого Георгия из этой церкви. И старые и молодые охотно рассказывали, что икона эта обратила в камень волка, задравшего жертвенного тельца; что по молитве монашенки, жившей в кельи у церкви, икона поломала крылья коршуну, пытавшемуся унести цыпленка; что один человек, срезавший в ограде церкви прут, придя домой вечером, тяжело заболел и все кричал, что его убивает святой Георгий, пока не принес этой иконе в жертву быка; и еще тысячи подобных чудес. Но никто из них не мог бы объяснить, почему эта икона не хочет творить таких же чудес и в настоящее время, какие она творила в старину.
Икона эта была замечательна еще тем, что оклад ее был сделан из золота и унизан драгоценными каменьями.
Перед церковью на тиссовом столбе висел небольшой колокол, купленный лет двадцать-тридцать назад на средства, собранные среди прихожан. Прежде вместо колокола народ сзывали ударами в било: колотили самшитовым молотом в щит, выструганный из липы. Перед обедней пономарь ударял молотом по щиту, и, услышав этот неблагозвучный стук, богомольный люд стекался, в храм. Густой дремучий лес вплотную подступал к храму, и пройти к нему можно было только по узкой тропке.
Два больших вековых дерева — липа и тисе — осеняли храм; их листва живописно ниспадала прямо на кровлю. Если бы одно из этих деревьев свалилось во время бури, храм был бы разрушен. Но никто не осмеливался срубить эти деревья, так как верил, что на их ветвях отдыхает священная жар-птица, и следовательно деревья эти тоже священны.
Когда Симон подошел к церкви, в ее ограде уже собралась довольно большая толпа. Чернобородый мужчина со смелым лицом озабоченно спрашивал: «Кто еще не присягнул? Ведите его сюда! Пусть присягает!»
Рядом с ним стоял священник и держал в руках клочок бумаги, по которому читал слова присяги, повторяемые вслед за ним присягающими. Между ними, прямо на земле, стояла икона святого Георгия. Какой-то седой старик, дергая за веревку, мерно раскачивал язык колокола и звонил.
К иконе подходили те немногие, которые еще не успели, присягнуть. Священник приводил их к присяге. Он брал с них клятву, что они никому ничего не расскажут и будут делать все, что им прикажет сход. Тех, кто возражал против такой присяги, заставляли присягать криками и угрозами. Вновь присягнувший целовал сперва икону святого Георгия, а затем шел целовать другие иконы внутри храма, двери которого были открыты... Оттуда лился слабый свет восковых свечей.
— Вот и Симон явился! Теперь все! — воскликнул кто-то,
Что ты, Симон, все опаздываешь! — упрекнул его Бесиа.
— Нездоров, потому и опоздал, — оправдывался Симон. — А что, разве я тут так нужен? — спросил он.
— Конечно, нужен. Бесиа посоветовал нам послать наших людей опросить совета к одному очень ученому человеку, вот мы и выбрали от дворян Иване и тебя, а от мужиков — Бесиа, Петре, Атармиза и еще троих. Вы должны сначала привести этого мудреца к присяге, а потом порасспросить его о нашем деле, —сказал ему старик.
— Симон, — сказал Бесиа, — я предложил -посоветоваться с Георгием. Как тебе нравится мое предложение?
— С Георгием! С ним стоит посоветоваться, он человек очень просвещенный! — ответил Симон.
— А почему я не знаю этого вашего Георгия, если он такой ученый? В Гурии нет ни одного знатного дворянина, которого я не знал бы! — надменно сказал безбородый человек с хитрым лицом; это был дворянин Иване, который должен был сопровождать Симона и Бесиа.
— Ступайте к Георгию, может он что хорошее и посоветует,— заговорили в толпе.
— Ступайте, ступайте!
— Ну, что ж, пойдем! — сказал Бесиа. Но Иване воскликнул:
— Я не могу идти без моего слуги Козиа.
— А где он? Почему Козиа нет здесь до сих пор?— шумели в толпе.
— Куда-нибудь воровать отлучился,— проговорил кто-то в толпе.
В это время в ворота церковной ограды вошел широкоплечий молодой человек с неприятным лицом. Его узкие, глубоко сидящие глаза свидетельствовали о бесстрашии и о злом нраве. Это и был Козиа, дворовый человек помещика Иване.
— Вот, наконец, и Козиа! Удостоились, дождались. Идем! — сказал Бесиа, вскинул на плечо ружье и пошел первым.
— Пойдем, Козиа! Видишь, этот бездельник Бесиа вертит сходом, как хочет. Что поделаешь, нельзя ослушаться. А куда он, туда и Симон, — сказал Иване своему слуге и с недовольным видом поплелся за Симоном и Бесиа.
— Симон приходится ему зятем, вот и увязывается за ним, — со злой усмешкой ответил Козиа.
— Как зятем, что ты болтаешь?
— Он влюблен в сестру Бесиа.
— Ты правду говоришь?
