Читаем Восстание онлайн бесплатно
Командир конного красногвардейского отряда Коптяков — высокий худощавый человек в кожаной куртке и бескозырке — вел своих всадников со станции Адриановки на восток — к монгольскому дацану у реки Онона.
Когда станция осталась позади километрах в трех, Коптяков остановил отряд и выслал вперед дозорных.
— Двигаться скрытно, от холма к холму, — напутствовал он их. — Без крайней нужды боя не завязывать и в перестрелку не вступать.
— Есть, боя не завязывать, — ответил Василий Нагих, бывший матрос ангарского парохода «Ермак Тимофеевич».
Скуластый, черноволосый и смуглолицый, с крутым подбородком и упрямым ртом, Нагих был похож на якута охотника. Он быстрым взглядом окинул степь, прищурился, всматриваясь в даль, и не спеша скомандовал:
— Дозор, за мной. Рысью — марш, марш!
Оставив эскадронную колонну, дозор пошел крупной рысью по дороге, едва приметной в невысоких волнах бурой травы.
В дозоре с Василием Нагих были красногвардейцы Никита Нестеров и Андрей Силов — оба его приятели и сослуживцы еще по шахтерскому отряду. В семнадцатом году зимой они вместе ходили из Черемхова в Иркутск на подавление юнкерского мятежа.
Когда всадники удалились от эскадрона на дистанцию видимости и снова перевели своих лошадей с рыси на шаг, Нестеров весело подмигнул Василию Нагих и сказал:
— В бой, говорит, не вступать… Значит, бой-то все-таки будет и не напрасно мы в степь выехали…
— Ладно, — ответил Нагих. — Не суетись…
Силов, ехавший рядом с Василием, усмехнулся, покосматил русую курчавую бородку, лукаво покосился на Нестерова и спросил:
— А тебе, Никита, однако, беда хочется в бой поскорее?
— Хочется, — искренне ответил Никита.
— Да ладно вам, ладно, говорю, — оборвал разведчиков Василий Нагих. — Маленькие… Языком воевать толку чуть, вы лучше по сторонам зорче глядите, чтобы белых не прокараулить.
Нестеров нахмурился, замолчал и, поворотив своего каурого коня, поехал стороной, будто обиделся на товарищей. Сидел он в седле твердо и уверенно, хотя верховой езде никто его не учил, а научился он сам еще в те не очень давние времена, когда подростком гонял лошадей в ночное и вперегонки с другими мальчишками скакал по улице в розовой вечерней пыли на неоседланном резвом жеребчике.
Нагих сердито посмотрел на Никиту, но сейчас же, снисходя к его молодости, усмехнулся и покачал головой.
Дорога лежала степью. Некошенные травы, недавно вышедшие из-под снега, шелестели под ветром и прижимались к земле тощими мертвыми стеблями. Свежая зелень едва пробивалась, и все кругом было серым и унылым.
Куда ни кинешь взгляд, всюду расстилалась холмистая степь, скучная и однообразная.
Селений не встречалось. Изредка на туманном горизонте мелькнут две-три юрты кочевников-монголов и скроются за невысокими холмами, перебежит дорогу пестрая дрофа, взлетая, покажет на мгновение свое грязнобелое брюхо и сейчас же исчезнет в волнах сухой прошлогодней травы; пасущийся на ветоши верблюд, с тощими, как пустые кожаные турсуки, горбами, поднимет голову, проводит грустным взглядом всадников, и перед ними снова неприглядная мертвая степь — во все стороны до самого горизонта.
Ветер к полдню усиливался, играл челками лошадей, раздувал их гривы, сек лица всадников.
Никите было скучно ехать шагом. Он то и дело порывался проскакать до вершин дальних холмов, чтобы заглянуть, что делается за ними, но Нагих неуклонно удерживал его.
— Побереги коня-то, — сердито говорил он. — Чего без толку по степи метаться. До боя силы мерину вымотаешь, а потом сам плакать станешь. С усталым конем в поле хуже, чем вовсе без коня.
Никита осаживал лошадь, некоторое время спокойно ехал рядом с разведчиками, но не проходило и пяти минут, как он снова начинал торопиться.
Нетерпение томило его. Он недовольно поджимал тонкие губы, бросал сердитый взгляд на Василия Нагих и сейчас же опускал веки, прикрывая длинными ресницами свои темные, блестящие глаза.
Василий же, к досаде Нестерова, чем ближе они были к Онону, где предстояла встреча с белыми, становился все более медлительным и словно нарочно оттягивал время. Он часто останавливал лошадь и с таким вниманием оглядывал степь, будто навсегда хотел запомнить расположение холмов и старых вытоптанных скотом пастбищ.
Поворотив коня к ветру и раздув свои широкие ноздри, он шумно вдыхал воздух и даже причмокивал губами, точно пробуя ветер на вкус.
— Дымом наносит, — проговорил он после очередной остановки. — Да дым-то дровяной, а не от аргала из юрт… Не иначе — река близко и селение какое-нибудь.
Он еще раз понюхал воздух и сказал Нестерову:
— Хотел ты коня промять — вот и время пришло. Поезжай стороной от дороги, вон к тому холмику поезжай, — он протянул зажатую в руке нагайку к виднеющемуся вдалеке изогнутому подковой холму с черной лысиной гари на вершине. — Да сразу не высовывайся, а оглядись как следует. Не случилось бы возле селения их дозоров или охранения полевого. Мы дорогой поедем, на нее поглядывай, не отрывайся далеко. Коли что заметишь, сигнал дай — шапкой махни.
Никита хлестнул плеткой коня и, с места подняв его в галоп, поскакал к холму, на который указывал Нагих.
Сухие стебли травы стегали лошадь по ногам, влажная земля причмокивала под ударами копыт, и ее черные комья, вырванные вместе с корнями травы, взлетали в воздух.
Конь Никиты горячился и, уйдя от других лошадей, опасливо пофыркивал, точно жалуясь на одиночество.
Ветер теперь дул сбоку. Он сметал на сторону конскую гриву, клонил к земле мертвые травы, и степь впереди плыла бурыми невысокими волнами, как рябь на воде мутного торфяного озера.
Доскакав до холма, Никита придержал лошадь и огляделся кругом.
Отряда еще не было видно. Он терялся за дальними холмами. По дороге ехали Нагих и Силов. Они ехали не торопясь, держа лошадей голова к голове, и поглядывали в сторону Никиты, очевидно, ожидая его сигнала.
Нестеров прислушался в тайной надежде услышать за холмом шум, который подсказал бы ему, что надо делать. Однако кругом было тихо, и, кроме шелеста травы, ни один звук не доносился из-за холма.
Так же как Василий Нагих, Никита глубоко вдохнул воздух и теперь ясно различил запах дыма. Видимо, селение было действительно где-то недалеко.
Нестеров слез с коня и огляделся, отыскивая какой-нибудь куст или выступающий из земли камень, к которому можно было бы привязать лошадь, но нигде ничего приметного не было. Тогда Никита вынул из ножен шашку и вогнал ее клинок в мягкую землю едва не по самую рукоять. Потом он привязал повод к эфесу и, пригнувшись, стал взбираться на холм, не отрывая глаз от его вершины.
Сначала он видел только низкое небо с клочьями разорванных облаков над черной лысиной холма, потом — голый частый кустарник, клубами серого неподвижного дыма вставший у самого берега реки, и вдруг заметил в стороне какой-то большой квадрат необычного для степи красноватого цвета, как будто кто посыпал его толченым кирпичом.
Добравшись до самой вершины холма, Никита лег и стал всматриваться в даль.
Теперь он ясно различил, что квадрат на самом деле был черепичной крышей какого-то большого здания. Углы крыши были приподняты и круто загнуты кверху, а посередине поднималась невысокая башенка. Самого здания видно не было. Его прикрывала цепь частых холмов. К югу холмы расступались, сглаживались, и там, где редел прибрежный кустарник, проглядывали полосы воды, такой синей, какая бывает только в глубоких неподвижных омутах.
Никита сейчас же догадался, что перед ним, за цепью холмов, кровля буддийского монастыря. Однако холмы так плотно прикрывали монастырь, что ни поселка при монастыре, ни дорог на подходах к нему разглядеть было невозможно.
Нестеров уже хотел подать Нагих с Силовым знак ехать вперед, когда на одном из холмов перед рекой увидел черное, как бы плывущее по воздуху пятнышко.
Он приподнялся на руках.
Пятнышко росло, увеличивалось, и вскоре над вершиной холма как из-под земли выросла черная фигура всадника на невысоком длиннохвостом коне с косматой гривой, вздыбленной ветром. Конь был масти бурорыжей, и, спустись он с вершины холма, трудно стало бы заметить его среди степной травы.
Круглая отороченная мехом шапочка всадника была удивительно похожа на кровлю храма, и Никита догадался, что перед ним лама. Сидел всадник в седле прямо и неподвижно, будто врос в него. Выехав на вершину холма, он остановил лошадь и стал глядеть на запад, по степной привычке заслонив глаза ладонью, будто солнце мешало ему смотреть вдаль.
Конь под ним стоял как вкопанный, как из бронзы вылитый, и только хвост да грива развевались по ветру.
Близость храма подсказывала, что всадник был одним из монастырских лам, и то, что он остановился здесь, на холме, мало кому могло бы показаться странным, однако Никита медлил. Он продолжал наблюдать за всадником и ждал, что тот станет делать дальше. Ему хотелось понять, для чего выехал сюда этот монгол и что он так внимательно рассматривает в пустой степи.
И в посадке всадника, и в его неподвижности чувствовалась настороженность, словно и он был на разведке и с таким же, как Никита, нетерпением ожидал появления неприятельских дозоров.
«Для чего он торчит на этом холме?» — подумал Никита и обернулся.
На дороге в низине он снова увидел Нагих и Силова. Остановив лошадей, они глядели в сторону нестеровского наблюдательного пункта, как бы не решаясь ехать вперед без сигнала Никиты.
Никита решил предупредить Василия Нагих о том, что на холме торчит какой-то подозрительный верховой. Он спустился по скату вниз и махнул шапкой.
Нагих тотчас же повернул лошадь к холму и поскакал через степь. Силов остался на дороге.
Подъехав к Нестерову, Василий перевел лошадь на шаг и, не соскакивая с седла, спросил:
— Кого заметил?
— Монастырь близко — кровлю видно, — сказал Никита, спускаясь навстречу Нагих. — Верховой какой-то на холме болтается и в степь смотрит, будто ждет кого-то…
— Верховой?
— Монгол! Не иначе кто из лам здешних, а они нам не помощники. Да сам погляди, я коня подержу.
Василий спрыгнул с седла, передал поводья Нестерову и побежал к лысой вершине холма. Он бежал быстро и легко, словно не поднимался в гору, а спускался с горы.
Никита смотрел на Василия с той безотчетной завистью, которая неизбежно возникает у молодого и еще неопытного воина к старшему, испытанному в боях товарищу по оружию. Нагих казался ему человеком особенным, самой природой наделенным такими качествами, каких ни воспитать в себе, ни приобрести опытом невозможно. Всякая работа спорилась у него в руках, и словно сама собой рождалась нужная сноровка в любом деле.
Невдалеке от вершины холма Нагих упал и, прячась в траве, пополз стороной от черной лысины. Полз он неторопливо, но быстро и бесшумно, как крадется кошка. Даже вблизи трудно было заметить его в разметанном ветром степном бурьяне.
На холме он пробыл недолго и, вернувшись к Никите, сказал:
— Не поймешь его… Может быть, и мирный монгол какой, а может и лазутчик белый. — Нагих потуже подтянул подпруги у седла своей лошади и взял из рук у Никиты поводья. — Перехватить бы нам его и расспросить. Наблюдать за ним сейчас толку мало, да и недосуг. Скоро отряд подтянется, и что там, в монастыре, — нам до его подхода узнать нужно. — Он посмотрел по сторонам и прибавил: — Ты наперерез ему поезжай, я — напрямик, а Силову сигнал дадим, чтобы потихоньку дорогой ехал.
Нестеров отвязал от эфеса шашки лошадь, вытащил из земли помутневший клинок и, вложив его в ножны, сел в седло.
— Я маленько повременю, — сказал Василий, поднимая ногу к стремени, — а ты вперед поезжай, к тому холмику… Как только туда доберешься, я на вершину выскочу и крикну монголу, чтобы ко мне ехал, а ты гляди, что он делать станет. Если он мирный монгол — ко мне подъедет, а если побежит прочь, ты ему наперехват скачи, до монастыря его не допускай. Мы с Силовым тебе на помощь с двух сторон подоспеем…
Никита тронул коня шенкелями и рысью поехал туда, куда указывал Нагих.
На одно мгновение он увидел Силова, который, очевидно, уже получив сигнал, полевым галопом скакал по дороге; потом в расщелине между расступившимися холмами снова показался всадник на рыжем коне.
Он попрежнему стоял неподвижно на самой вершине противоположной сопки, но теперь рука его была опущена на крутую высокую луку монгольского седла.
Никита повернул коня в расщелину и выехал в падь в ту самую минуту, когда Нагих появился на черной лысине холма.
— Тала! Тала! — закричал Василий и замахал рукой, подзывая монгола к себе.
Всадник, как показалось Нестерову, вздрогнул и, вдруг круто на задних ногах повернув почти на дыбы вставшего коня, мгновенно скрылся за сопкой.
— Стой! — крикнул Никита, сам не веря, что крик его может остановить монгола, и, нахлестывая коня нагайкой, поскакал напрямик через падь, чтобы отрезать всаднику путь к монастырю.
Все его внимание теперь было приковано к сопке, из-за которой должен был показаться всадник, и он ничего не замечал по сторонам: ни открывшегося храма, гигантского в сравнении с другими, сгрудившимися в пади монастырскими строениями, ни голого лозняка по берегу реки, ни белых субурганов — памятников умершим ламам, расставленных при дороге.
Быстрота движения и ветер, бьющий в лицо, опьяняли его, как в детстве опьяняла скорость саней, летящих с приречного крутого яра, превращенного в ледяную гору.
Никита еще раз крикнул: «Стой!» — и выскочил на ровное плато, полого спускающееся к реке.
Всадник на рыжем коне показался из-за холма далеко впереди, но скакал он не к монастырю, а прочь от него — к желтой дороге, протянувшейся возле самого лозняка у реки.
Лошадь под всадником мчалась тем стремительным наметом, который на степных игрищах отличает лучших степных скакунов.
— Нет, не уйдешь! Нет, не уйдешь… — твердил Нестеров и гнал своего коня, негодуя на малую его резвость.
Он забыл и о Нагих и о Силове, с которыми вместе должен был ловить монгола, забыл о монастыре, где мог находиться противник, и весь отдался преследованию всадника, уже не сомневаясь, что тот — белый лазутчик и враг.
Каурый меринок набавлял скорость. Уши его были прижаты, а раздутые розовые ноздри вбирали воздух с протяжным храпом и свистом.
— Ну, еще прибавь немного… — вслух думал Никита, горяча коня. — Ну, еще…
Но вдруг он увидел прямо перед собой прибрежные костлявые кусты, зеленые валуны при дороге и опомнился. Продолжать погоню было невозможно. Монастырь остался далеко позади, Нагих с Силовым отстали.
Монгол скакал, не снижая аллюра, и, видимо, намеревался скрыться за новой грядой невысоких холмов.
«Нельзя, чтобы он ушел, нельзя…» — подумал Никита и стал на скаку снимать из-за плеч драгунку.
Разгоряченный конь не хотел слушаться натянутых поводьев и, прежде чем Нестерову удалось остановить его, пронесся вслед за монголом еще добрых полсотни метров.
Страшно торопясь и плохо соображая, что делает, Нестеров передернул затвор, вскинул к плечу драгунку и, только когда нажал пальцем спусковой крючок курка, вспомнил предупреждение Коптякова: без крайней нужды в бой не вступать.
