Читаем Восстание онлайн бесплатно

Annotation

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

ГЛАВА I. ПУТЬ К СВОБОДЕ

Глава II. ЗЕМЛЯ ПРАОТЦОВ

Глава III. ”ДО СВИДАНИЯ НА СВОБОДЕ”

Глава IV. МЫ СРАЖАЕМСЯ, ПОЭТОМУ МЫ СУЩЕСТВУЕМ

Глава V. ЛОГИКА ВОССТАНИЯ

Глава VI. АРМИЯ ПОДПОЛЬЯ

Глава VII. ОТКРЫТОЕ ПОДПОЛЬЕ

Глава VIII. ЧЕЛОВЕК СО МНОЖЕСТВОМ ИМЕН

Глава IX. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА - НИКОГДА!

Глава Х. ИМЕЕМ ЛИ МЫ ПРАВО?

Глава XI. ДЕЛО «АЛТАЛЕНЫ»

Глава XII. КОГДА ПЛАЧЕТ ДУША

Глава XIII. ОБЪЕДИНЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Глава XIV. ДОРОГИ РАЗОШЛИСЬ

Глава XV. ОТЕЛЬ ЦАРЬ ДАВИД”

Глава XVI. ПОРКА

Глава XVII. ЭШАФОТ

Глава XVIII. ДОВ ГРЮНЕР

Глава XIX. ВЫБОР

Глава XX. ТРАГИЧНЫЙ ДОКУМЕНТ

Глава XXI. ПАДЕНИЕ БАСТИЛИИ

Глава XXII. ВСТРЕЧИ В ПОДПОЛЬЕ

Глава XXIII. ВСТРЕЧИ ВО ТЬМЕ

Глава XXIV. ДОРОГА К ПОБЕДЕ

Глава XXV. ПЕРЕКРЕСТКИ ИСТОРИИ

Глава XXVI. НОВАЯ УГРОЗА

Глава XXVII. ДУХ СВОБОДЫ

Глава XXVIII. СОГЛАШЕНИЕ

Глава XXIX. ЗАВОЕВАНИЕ ЯФФО

ГЛАВА XXX. РАССВЕТ

notes

1

2

3

4

5

6

МЕНАХЕМ БЕГИН

ВОССТАНИЕ

ИЗДАТЕЛЬСТВО ’’ХАШМОНАЙ” ИЕРУСАЛИМ 5749(1989)

Книга подготовлена к печати ассоциацией ”Гешер Алия”

????? ???? "???????" ??? ?????-???? ?????" ???????, ?????

СОДЕРЖАНИЕ

От издателя

Глава I Путь к свободе

Глава II Земля праотцов

Глава III До свидания на свободе!

Глава IV Мы сражаемся, поэтому мы существуем

Глава V Логика восстания

Глава VI Армия подполья

Глава VII Открытое подполье

Глава VIII Человек со множеством имён

Глава IX Гражданская война — никогда!

Глава X Имеем ли мы право?

Глава XI Дело ’’Альталены”

Глава XII Когда плачет душа

Глава XIII Объединенное сопротивление

Глава XIV Дороги разошлись

Глава XV Отель ’’Царь Давид’’

Глава XVI Порка

Глава XVII Эшафот

Глава XVIII Дов Грюнер

Глава XIX Выбор

Глава XX Трагичный документ

Глава XXI Падение Бастилии

Глава XXII Встречи в подполье

Глава XXIII Встречи во тьме

Глава XXIV Дорога к победе

Глава XXV Перекрестки истории

Глава XXVI Новая угроза

Глава XXVII Дух свободы

Глава XXVIII Соглашение

Глава XXIX Завоевание Яффо

Глава XXX Рассвет

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Эта книга написана давно — в 1950 году. Человеку, хорошо знакомому с историей Израиля, это пояснение сказало бы достаточно, чтобы предисловие на этом закончить. Но, возможно, среди тех, кто захочет прочесть эту книгу, окажутся люди, не столь сведущие в истории. Поэтому мы сочли необходимым снабдить это издание более или менее пространным предисловием.

Прежде всего о жанре книги. Ему невозможно дать однозначное определение. Да, безусловно, это мемуары. Но из них мы мало что можем узнать об их авторе — собственно биографическими, и то с натяжкой, можно назвать лишь первые две главы. Записки очевидца? Разумеется, но очевидец слишком часто нарушает хронологию событий, позволяет себе слишком много ’’отступлений”. Исторический труд? Пожалуй, но вряд ли он может служить пособием по изучению истории — скорее наоборот — зачастую надо неплохо разбираться в истории, чтоб уследить за мыслью автора. Политический памфлет? И это тоже, но великоват объем для памфлета...

На страницах книги автор горячо полемизирует с предполагаемыми оппонентами, постоянно прерывает нить повествования, забегает вперед, уходит далеко ”в сторону”. Автор рассчитывает, что читатель прекрасно знает хронологию событий, он не рассказывает, он убеждает. Само изложение фактов служит средством убеждения.

Хорошо, но что за интерес читателю конца 80-х до политических споров конца 40-х?

Во-первых, огромный интерес представляет сама личность автора. Менахем Бегин — одна из самых ярких фигур в политической истории Израиля. Ныне он известен всему миру как выдающийся политический деятель; решения, принятые им в качестве главы государства Израиль, стали судьбоносными для истории этой страны. Можно соглашаться или не соглашаться с правильностью этих решений, принимать или отвергать его политические убеждения, но невозможно отрицать, что решения эти были приняты одним из крупнейших политиков нашего времени. Ныне никто и не отрицает этого — даже завзятые его оппоненты.

А в годы, когда писался этот труд, все было иначе. Тогда Менахем Бегин был ’’вечным главой оппозиции”. Не только правота, но и сама значимость того, что им делалось и было сделано, подвергались сомнению очень и очень многими, в том числе и теми, кто формировал общественное мнение. Этим и объясняется полемический запал книги.

Многое переменилось с годами. Многое сгладилось. Сейчас уже мало кто сомневается, что подпольная борьба, которую вели Бегин и его соратники против Британского мандата, принесла немалую пользу делу становления еврейского государства. Именами героев этой борьбы названы улицы израильских городов... Пройдут годы, и ’’непримиримые враги” — Давид Бен-Гурион и Менахем Бегин признают огромный вклад друг друга в историю Израиля. Никто иной, как Бегин — тогда министр без портфеля в правительстве Национального единства — потребует на экстренном заседании Кабинета в первые дни июня 1967 года призвать Давида Бен-Гуриона на пост главы государства. Еще одна ирония истории — весьма вероятно, что ’’вдохновил” его на это опыт Британской империи, спешно призвавшей к руководству страной в начале Второй мировой войны Уинстона Черчилля...

И все же — старый спор до сих пор не разрешен. Полемика продолжается. Меняются тон, термины, обстоятельства — накал остается неизменным. И невозможно разобраться в том, что происходит в наше время в Израиле, не зная истории его политики, политической борьбы. Не только истории фактов, но и истории мнений. В столкновении этих мнений родилось Государство Израиль, оно, это столкновение, во многом определяет поныне его — в чем-то такое прекрасное, а в чем-то и не очень — лицо. И тому, кто хотел бы разобраться во всем этом, будет очень полезно прочесть эту книгу.

Несколько слов о языке. Русскоязычный читатель, не знакомый с ивритской литературной традицией, будет, возможно, шокирован обилием патетических оборотов. Действительно, большая русская литература и русская публицистика лучшие ее образцы всегда старались избегать высокопарных фраз и чересчур громких слов. Но ивритская культурная традиция — другое дело. То, что на русском — явное злоупотребление, на иврите - вполне уместно и допустимо. Можно было бы при переводе сгладить это противоречие, и привести русский язык книги в большее соответствие со вкусами русскоязычного читателя. Но тогда это была бы совсем другая книга. Написанная не Менахемом Бегиным, обращенная совсем не к тем, к кому он обращался. Мы надеемся, что благосклонный читатель поймет нас.

В заключение, издательство хотело бы выразить огромную признательность покойному Абраму Штукаревичу и его семье, сделавшим возможным русское издание этой книги.

ГЛАВА I. ПУТЬ К СВОБОДЕ

Ночь 1-го апреля 1941 года. В Вильно, в старом здании, именуемом ’’Лукишки”, вдруг нарушилась тишина, присущая местам, где страдают люди — больницам и тюрьмам. Со скрежетом замков, засовов, со скрипом петель открылись двери камер. Заключенные — бледные, с обритыми наголо головами — вышли попарно. Их направили к небольшому столу в середине длинного темного коридора. За столом, на котором лежала груда бумажек, напоминающих номерки прачечных, молча сидели двое.

В ту ночь я был в числе тех, кого вызвали в тюремный коридор. Я был одним из многих, из тысяч, десятков тысяч, которых поглотило море горя, разлившееся по Европе с запада на восток. Вместе с товарищами по камере — самыми разными людьми, которых только самый фантастический ход событий мог свести под одной крышей — я подошел к столу. Когда подошла моя очередь, я в сотый раз заявил, что мое имя — Менахем Вольфович Бегин. Сидящие за столом не взглянули на меня. Один из них порылся в куче бумаг, передал листок другому и тот громко прочел:

’’Особая совещательная комиссия Народного Комиссариата Внутренних Дел признала Менахема Вольфовича Бегина опасным для общества элементом и постановила заключить его в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет.”

”С первым апреля!”— невольно вырвалось у меня. Державший бумагу метнул на меня взгляд, но вежливо сказал: ’’Распишитесь, пожалуйста”.

Равнодушно, как и многие другие, я поставил свою подпись. Восемь лет? Концлагерь? Север? Все это казалось каким-то бредом... Пока надо было расписаться на ’’квитанции”. И расписывались. Как расписались бы на квитанции прачечной или налогового управления.

Так закончилось это время — короткие дни и долгие ночи, в течение которых меня совершенно всерьез обвиняли в том, что я был пособником, даже агентом Великобритании.

Дни проходили в прогулках: либо моцион от одной стены до другой, либо мысленные экскурсии в прошлое, в неведомое будущее. Эти экскурсы заставляют заключенного отвлечься. Они сокращают томительные дни в значительно большей мере, чем могут себе представить те, кто никогда не испытывал удовольствия находиться в тюрьме. Дни там летят, как ни странно, быстро. Это, вероятно, самые упорядоченные дни. Они наполнены ожиданием. Начиная с сирены на рассвете и до захода солнца заключенный все время чего-то ждет. Чувство это очень сильно просто потому, что оно направлено на самые простые в жизни человека вещи — от ненасыщающей пищи до выноса ’’параши”. Скудную еду мы получали три раза в день. И чем меньше она нас насыщала, тем больше мы ее жаждали. ’’Парашу” убирали два раза в день — это было событием. Плюс мысленные путешествия, которыми не могли наслаждаться разве не умеющие думать — и вот полная картина тюремных дней. Совсем не так представляешь себе это на воле. Они очень коротки, эти дни.

Ночи — другое дело. Они очень длинные. Очень. Я не про те ночи, когда дают спать. Сон в тюрьме — на узких нарах или на широком каменном полу, очень глубокий и спокойный. Я про другие, про бессонные ночи. Это ночи дискуссий. Между следователями и их ’’подопечными”. Они всегда начинались через час или два после того, как заключенный засыпал. Он никогда не мог знать чем и как эта ночь закончится...

Во время бесконечных ночных допросов я имел удовольствие беседовать: о русской революции, о Великобритании и сионизме, о Герцле и Жаботинском, о встречах Вейцмана с Муссолини; о русских коммунах и еврейских кибуцах, о сионистских молодежных движениях, о Марксе и Энгельсе, Бухарине и Сталине. О капитализме и коммунизме, социализме и тайнах жизни и смерти. О науке и религии, гражданской войне в Испании и Народном фронте во Франции, о теории идеализма и философии материализма.

Мой следователь был человеком молодым, лощеным и держался почти вежливо. Он не сомневался в моей ’’вине”, я в той же мере был убежден во вздорности его ’’обвинений”. Не было никакой нужды ни в доказательствах, ни в свидетелях, ни в чем подобном. Фактов, которые я и не собирался отрицать, было достаточно. Отец с детства учил меня, что мы — евреи, должны вернуться в Эрец Исраэль. Не ’’идти”, не ’’странствовать” и не ’’придти” — но вернуться. Когда я вырос, я стал в студенческие годы активным членом ’’Бейтара” — молодежного сионистского движения, очень популярного в то время. В него вложил всю свою любовь и интеллектуальный гений Владимир Жаботинский, самая большая в нашу эпоху личность после Герцля. За год до того, как вспыхнула война, я стал руководителем движения ’’Бейтар” в Польше, где были миллионы беспомощных, преследуемых евреев, мечтавших о Сионе. Мои друзья и я работали над тем, чтобы воспитать поколение, которое сможет быть готовым не только стремиться к восстановлению Еврейского Государства, но и сражаться за него.

Пока мы были заняты воспитанием и организацией репатриации в Эрец Исраэль без британского разрешения на это, в самой Эрец Исраэль поднялось, как предвестник национального возрождения, первое еврейское боевое соединение — Иргун Цваи Леуми*, с его таинственным командиром Давидом Разиелем и его помощником Авраамом Штерном.

* Три слова на иврите ’’Иргун Цваи Леуми” обозначают: Национальная Военная организация. Иргун был создан Вл. Жаботинским — государственным деятелем, оратором, поэтом и солдатом, самым большим после Герцля политиком в современной еврейской истории.

Здесь начались первые контратаки против тех, кто хотел нас уничтожить, а с этой целью — и накопление первого еврейского оружия. Собирать оружие, обучать инструкторов, преодолевать политику ’’сдержанности” которой придерживались робкие еврейские политики по отношению к нападениям арабов, силой вскрыть запертые для возвращения евреев в Страну двери. Это казалось мне и многим тысячам других молодых людей делом высшей справедливости. Помощь во всех этих делах была большой честью и священным долгом — долгом по отношению к нашей стране, которую у нас пытались отобрать, долгом по отношению к нашему народу, который, как мы чувствовали и о чем заявляли, стоял на краю пропасти, перед опасностью уничтожения. Мы пытались выполнить свой долг.

Мой приветливый следователь в Лукишках видел нашу деятельность в совершенно ином свете. Его исходный тезис поражал своей нелепостью, но диалектическая надстройка, которую он воздвигал на его основе, была почти совершенной. Во время долгих ночных допросов он говорил мне: