Читаем Восьмая муза онлайн бесплатно
© Издательство «Молодая гвардия», 1978 г.
О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,
О мужественных людях — революционерах,
Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.
О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.
Кто с детства был настойчивым в стремленьях
И беззаветно к цели шел своей.
Есть тип деятельности, значение которой не сразу заметно и понятно. Она складывается из продолжительных усилий, постоянных, неуклонных. Шаг за шагом, день за днем человек приближает будущее. Он не взрывает, а готовит почву.
Новиков не выходил на Сенатскую площадь, чтобы ниспровергнуть царя, он не написал ни «Горя от ума», ни «Евгения Онегина». Но без него, без его многолетней деятельности не было бы подготовлено поле, которое взрастило декабристов; поле, на котором дали свои великолепные всходы таланты Грибоедова, Пушкина.
Нас поражает жизнь революционеров — их бурный, удивительный взлет. Яркий героизм ослепляет.
Но жизнь подвижников, просветителей, чья деятельность буднична и упорна, порой кажется нам пресной, обычной.
Эта книга — попытка преодолеть несправедливость такого подхода…
Гренадер спал стоя. Иногда он прихрапывал покачиваясь, и тогда полосатая будка, которой он касался плечом, мелко вздрагивала и, казалось, тоже лениво урчала.
А рядом шелестел укоризненный капральский голосок:
— Граф, граф, не спите! Стыдно-с! А как полковник увидит?
Мучение с этими графскими сынками! Детина этакий вымахал, а разберись — чистый младенец. Конечно, гаркнуть на него можно, но и то не забывай: у графа тысяча душ в Малороссии, а у тебя, у честного служаки, двое крепостных под Калугой. Прежде чем рявкнуть, подумай…
— Граф, граф, в арестантскую попадете… Ох, не быть вам генералом…
Окажись они на плацу, погонял бы этого увальня, показал бы ему, что служба не мамкины пироги… Но сейчас шуметь неохота, ночь уж больно ласковая. Да и ночью ее не назовешь: светло, вон и пылинку на прикладе видно.
— Граф, взгляните, красота какая! Заря разливается…
Гренадер приоткрывал глаза, утвердительно кивал и снова впадал в сон.
Николаша стоял неподалеку, у подъемного моста и тихонько смеялся. До него доносились и похрапывания гренадера, и укоризны капрала. Мертвое дело: Ляхницкого и фельдмаршал не разбудит…
Розоватый блеск разливался над Петербургом. Торжественно сиял светлый небосвод. В Фонтанке серебряно всплескивала рыба. На том берегу вяло стучал колотушкой сторож. Чутко спали казармы Измайловского полка.
Маленький капрал решил оставить в покое дремлющего гренадера и отправился дальше смотреть посты. Он подошел к часовому, стоящему у подъемного моста, и взглянул на него кроткими покрасневшими глазами.
— Притомился, чай?
— Никак нет, — тихонько ответил Николаша.
— Молодец!.. Сегодня служба не в тягость. Такую ночь господь дарует…
— Так точно!
Капрал остался доволен живостью ответа и благодушно завел свою тянучку:
— Эх, гвардейцы сопливые, смотрю, не служба у вас, а сахар! Райские кущи! Вот мы в прусскую кампанию на часах стояли у провиантского склада. Под Цорндорфом это было. Хляби небесные разверзлись. И снег и дождь мочит, а ты стой: о ретираде и мысли нет! Пруссаки из пушек валить стали, товарищу ногу оторвало. Так и стояли день и ночь, день и ночь. Товарищ без ноги, а я с ревматизмом.
Это что же, на одной ноге товарищ стоял? Разболтался старый служака сверх меры, нарушает устав. Хорошо, видать, поужинал…
Капрал почесал нос и опять завел свою песню:
— Как-то сегодня государь император почивает? Небось тоже не спит, все о России думает.
Как же, думает! Николаша помрачнел. Припомнился ему император, вечно пьяный, с тупыми остекленевшими глазами. А капрал умилялся. Потрогал пуговицу на мундире и весь засветился от радости.
— Зоркий человек! Меня на плацу приметил. Кричит издалека: «Почему пуговица не в строю? Перекосил, балбес! Стыдно, гвардеец!» Подошел и оторвал пуговицу. «Блеску нет! В следующий раз проверю!» И унес мою пуговицу с собой. А в следующий парад сразу нашел меня глазами. Как орел смотрит, зорко! А пуговички мои горят и по ниточке вытянулись. Улыбнулся, ничего не сказал. Вот какой государь-батюшка!
Звездно сверкали пуговицы на капральском мундире. Видно, драил их каждый день мелком.
— Любит солдата государь! Зоркий, веселый!
— Пьяница он! — чуть слышно прошептал Новиков. Капрал обмер.
— Что, что ты сказал?
Закружилась земля под ногами, и померкла ночь. Новиков сжал ружье и твердо глянул в выкатившиеся капральские глаза.
— Пьяница, — повторил он громче.
Капрал замахал руками, отгоняя нечистого.
— Как же ты! Как же ты… на особу царскую. Ах ты! Ах ты! — Отбежал на несколько шагов и, тронув саблю, пригрозил: — Ну погоди! Головорез! Каторжная душа! Ты еще в железах погуляешь!
Николаше стало страшно и легко. Страшно от угроз, а легко оттого, что слово выкатилось прямо, от души. Сказал то, что думал, о чем говорил каждый второй в полку… Уж очень гадок пропивший разум император. Шут! Ах, если бы только шут! Сказывают, что в прошлую кампанию все батальонные секреты пруссакам выдавал, все тайные распоряжения ихнему королю Фридриху сообщал. Вот и терпели поражения, вот и отрывало ноги русским солдатикам. А недавно на плацу Петр заставил своего арапа Нарцисса продефилировать перед знаменем и оцарапать его пикой. Все кипели от негодования. Гвардейское знамя поганит арап! Отчего? Что случилось? Оказалось, что таким манером император спасает честь своего любимца, которому в драке разбили нос…
По полковому двору прошел капитан Муравьев и, остановившись, стал смотреть в сторону ворот и моста. К нему подошли офицеры. Стали плотной группой, о чем-то оживленно говоря. Потом один махнул рукой, и группа развалилась. Муравьев постоял в ожидании и пошел к казарме.
Чего им не спится? Белая ночь — безумная ночь, верно говорят… И даже мост сегодня забыли поднять…
Нянька испуганно цеплялась за рукав, но Алексей Орлов оттолкнул ее и вбежал в покои царицы, гремя запыленными сапогами.
Екатерина спала чутко. Она открыла глаза, заслыша шаги, и вмиг села на постель.
— Пассек арестован, — хрипло сказал Орлов.
Царица спрыгнула с постели и в одной ночной рубашке заметалась по комнате, судорожно перебирая одежды. Орлов смотрел не отворачиваясь.
Наконец Екатерина нашла нужное. Нянька, причитая, стала напяливать на нее платье. Екатерина послушно застыла, глядя через узкое окошко Монплезира на плоское серое море.
— Что Петр? — прошептала.
— Пьян, слава богу, — отвечал Орлов.
Она вздохнула успокоенно, и Орлов это заметил.
— Поторапливайся, матушка, — сказал он грубо, — у тебя две дороги: либо на трон, либо на плаху. И мы с тобой, грешные.
Слова хлестнули. Екатерина с ужасом взглянула на себя в зеркало. В сумрачном блеске июньской ночи неясно высвечивалось ее белое платье, и лицо зыбко маячило в тяжелой зеркальной раме.
Пассек арестован… Ее друг, главный помощник в святом деле, участник заговора против негодного монарха… Успеет ли она? А если неудача? Тогда плаха… Она взойдет на нее с достоинством, как шотландская королева Мария. Но белое платье для сей печальной кончины не годится. Надо строгое, темное…
Екатерина стала сдирать с себя белое платье.
— Матушка, — только уронил Орлов.
— Черное, дай черное, — шептала Екатерина няньке. — Скорее…
У кареты поджидала дрожавшая от утреннего холода фрейлина, и кучер подтягивал упряжь, хладнокровно поглядывая кругом, привыкший ко всему.
Екатерина повернулась к морю, которое всегда успокаивало ее. Но сегодня с моря неприветливо тянуло тяжелым северным холодом. Екатерина торопливо вошла в карету. Камер-юнкер вскочил на запятки.
Орлов взобрался на козлы рядом с кучером и оглянулся на оцепеневшую в карете царицу.
— Ну, матушка, с богом! Гляди, денек будет жаркий!
Кучер дернул было поводья, но Орлов, выхватив у него кнут, яростно ожег лошадей.
Он хлестал их, когда карета отъехала от Петергофа, он хлестал их по взмокшим бокам, когда колеса покатили по ровной песчаной дороге, идущей к Петербургу, он хлестал их, когда, хрипя, они уже сбавляли бег.
Страх схватил Орлова за горло, когда он почувствовал, что кони сдают. lie иначе, опоил их конюх: влил в брюхо каждому по бочке, петровский выкормыш, вонючая требуха, прусский шпион.
— Просмотрел, каналья, шипел Орлов. — Испортили копей.
Помилуйте, ваше превосходительство, — оправдывался кучер, — как можно. По закону давали, положенное…
— По закону! Вот повешу тебя за ноги… по закону.
Шепотом изливал Орлов проклятия на голову кучера. Но громче сказать боялся, на царицу не оглядывался, Знал: станут кони, погибло дело. В поле Петр придавит, как блох на ладони. Одна надежда, что спит пьяница. Но ведь холопы его не спят, заарканят и потянут на дыбу.
И кони стали. Правый вдруг споткнулся, передние ноги его подогнулись, и он рухнул на колени.
Орлов спрыгнул с козел, злобно сжимая рукоять плети. Конь хрипел, с ужасом отворачивал морду от подходившего человека.
— Не надо, — раздался за спиной голос Екатерины. — Не бей.
— Жалостливая ты, матушка, — отвечал Орлов. — А добреньких как траву выкашивают. Ну что ж, птичек слушать будем.
И он бросил мокрую плеть на песок.
Кротко алело на востоке. Тихо шелестели сосны. Кукушка гулко бросала по лесу стоны, отсчитывая, кому сколько жить осталось.
— Вот так поселиться бы в лесу, в простой избушке, — произнесла Екатерина. — Цветы собирать, пчел разводить.
Орлов скривился.
— А я в конуре жить буду, лаять, сад охранять.
Екатерина засмеялась.
— Нет, ты будешь главным садовником.
— Из пса садовника не получится, — пробормотал Орлов.
— Ты, кажется, мне грубишь? — Она выпрямилась надменно.
— Тебе — никогда, — умильно произнес Орлов и захлопотал у лошадей.
В этот момент на дороге со стороны Петербурга показалась одноколка. Бойко бежала лошадка, в легкой коляске сидели двое. Вмиг зарей засияло в душе Алексея.
— Григорий! Господи, матушка, глянь, Григорий!
Екатерина счастливо улыбалась.
Одноколка поравнялась с каретой и остановилась. На землю сошел Григорий Орлов, преображенский офицер, давний любимец Екатерины. Не глядя на брата, торжественно неся себя, он сделал несколько шагов к царице и поклонился. Безмолвная, бледная Екатерина протянула ему руку.
Они прошли, как в танце, по скрипящему под ногами песку к лошадке, которая весело и одобрительно встряхивала головой. И Алексей, следя за их застывшими улыбками, за тем, как напряженно-сдержанно, с сознанием исторической минуты, выступал брат, подходя к покривившейся колясочке, отер лоб рукавом и подумал ликующе: «Быть Гришке царем».
На передке разместился Алексей, а Григорий с Екатериной сзади. Лошадка рванула сама, без понукания. И Екатерина, жарко стиснув Григорию руку, влепила поцелуй в запылавшую щеку спасителя.
А на дороге у брошенной кареты в растерянности стояли люди из свиты.
Николаша маялся: ноги затекли. Уж пора бы часового сменить, но, видно, маленький капрал тянет со сменой, решил помучить.
Гренадер у будки проснулся и озирался по сторонам. Его тоже никто не сменял.
Баловни гренадеры: па парадах впереди всех, а лямку солдатскую не хотят тянуть. Вот и этот богач Ляхницкий в фаворе: сколько раз нарушал устав, а полковник Разумовский, малороссийский гетман, все прикрывал его проступки.
Ляхницкий раздраженно потоптался и вдруг шагнул от будки. Новиков ахнул: так и есть, уйдет не спросясь.
Ляхницкий сделал еще шаг и остановился всматриваясь, Новиков проследил за его взглядом.
К казармам приближалась коляска. На облучке сидел и помахивал плетью бывалый преображенец, забияка и драчун Алексей Орлов.
Еще на ходу из коляски соскочил его брат Григорий.
Отчаянно гремя по дощатому настилу, с остановившимися глазами, он промчался по мосту, затряс над головой обеими руками и закричал:
— Встречайте, государыня едет! Тревога!
Гренадер Ляхницкий кинулся к караульной. Новиков замер на посту. Барабанщик забил тревогу. Из казарм повалили солдаты, офицеры. Ударила пушка, салютуя.
Григорий Орлов вернулся к коляске и теперь вступал на мост, держа за руку женщину в черном. Новиков похолодел, вглядываясь в посеревшее, усталое лицо царицы, о которой столько слышал. Бедная, сколько она вытерпела от придурка мужа! Екатерина улыбалась измученно и кивала, произнося еле слышно: «Здравствуйте, ребятушки!» Ласково кивнула она Николаше. Солдат сжал до боли ружье, сердце прыгнуло в груди: прикажет — умру.
Со двора хлынула толпа гвардейцев, и Григорий Ор-. лов поднимал руку, расчищая проход. Николаша оставил пост, бросился за всеми.
«Ура!», «Да здравствует матушка Екатерина!» — ревели гвардейцы и протискивались поближе. Маленький капрал мрачно стоял в стороне, обнимая ружье.
