Читаем Восхождение онлайн бесплатно

Из окна кабинета Масленникова был хорошо виден красивый уголок Москвы, частенько уводивший его мысли к стройкам давних времен — дореволюционных и более близких, довоенных, но тоже уже представлявшихся в некоей голубоватой дымке слагающихся легенд и сказаний.

Масленникову довоенная эпоха казалась историей, да она и была на самом деле уже историей знаменитых первых пятилеток, начала реконструкции и гигантской перестройки великого города.

Ближе всего к окну кабинета располагался тот самый участок берега, метров пятьдесят, не более, где еще в тридцатые годы высился знаменитый красавец Храм Христа Спасителя, воздвигнутый в честь победы в первую Отечественную войну 1812 года.

В середине тридцатых годов храм снесли по чьей-то воле, с тем, должно быть, главным оправданием, что здесь удобно возвести небывалое по масштабам и монументальности здание Дворца Советов, как величественный монумент эпохе.

Не знаю, видел ли проект этого сооружения Геннадий Масленников, он был тогда еще слишком мал, но я-то хорошо помню ярко подсвеченные лампочками витрины магазинов на улице Горького, между площадью Пушкина и Маяковского, в которых в дни революционных праздников выставлялись снимки — главное строение и его крылья, интерьеры театров и кинотеатров, залов для съездов и всевозможных зрелищ, которые должны разместиться внутри Дворца Советов.

Однако этот проект, поражавший воображение современников, так и не был воплощен в реальность, хотя работы начались и велись долгое время, — кажется, до самого начала Великой Отечественной войны.

Лет через десять после войны на том знаменитом месте, где торчали всем надоевшие бетонные зубья разрушающегося фундамента, появилось новое сооружение — ныне широко популярный плавательный бассейн «Москва». Кабинет Масленникова был на третьем этаже, и, подойдя к окну, он мог видеть купающихся в этой большой бетонной раковине, голубоватой и сверкающей солнечными бликами летом и покрытой стелющимся паром зимой, когда в подогретой воде, окруженные, как нимбом, облачком пара, мелькали между канатами обнаженные тела пловцов. Кстати говоря, один только взгляд на людей, купающихся в двадцатиградусный мороз, сам по себе вселял в Масленникова заряд душевной бодрости.

А за бассейном хорошо просматривались и другие известные и примечательные в Москве здания. Слева прекрасное, в стиле русского классицизма, здание Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, украшающее Москву с 1912 года и выстроенное академиком архитектуры Романом Ивановичем Клейном, а справа, за бетонным парапетом Москвы-реки — улицы старого, но сейчас уже сильно обновленного Замоскворечья. Прямо в створе окна был виден Большой Каменный мост, а правее его — серый прямоугольный массив здания, известный старым москвичам под именем «Дома правительства», а сейчас помеченный во всех справочниках как здание кинотеатра «Ударник». «Дом правительства» принадлежал к архитектурным гигантам времен первой пятилетки. Простота и какая-то вместе с тем давящая глыбообразность его форм тоже была отмечена своеобразием ушедшей уже архитектурной моды.

Если Масленников вставал в правом углу своего окна, он мог увидеть и кусочек Боровицкой площади, примыкавшей с юго-запада к наиболее узкой части знаменитого кремлевского прямоугольника между Александровским садом и Кремлевской набережной Москвы-реки.

Ну, а то, что простиралось и возвышалось далее за крепостными стенами и башнями, Масленников, часто бывающий в Кремле, мог представить себе и с закрытыми глазами — белотелые пирамиды и золоченые шары куполов Успенского и Архангельского соборов, острую, как меч, колокольню Ивана Великого, пряничные башенки и каменный слоеный пирог Грановитой и Оружейной палат и узорчатое, монументальное и вместе с тем легкое и окрыленное царственное величие Большого Кремлевского дворца.

Это была Москва — древняя и современная, словно бы полотно, рельефно собранная в этом секторе-треугольнике, небольшом участке столицы. Она вставала здесь в ярких и полнокровных градостроительных формах, в соединении различных эпох и стилей, и то, все то, что просматривалось из одного окна обыкновенного, скромно обставленного служебного кабинета, никого, в том числе и хозяина этого кабинета, не оставляло равнодушным.

Масленников считал это одной из своих маленьких удач в этот нелегкий период его жизни. Вид из его окна на Москву помогал ему думать о своей работе более емко, масштабно. И хотя он не был ни главным архитектором столицы, ни начальником Главмосстроя, но и на своей должности, как и на любой иной, он считал необходимым для строителя такое масштабное, общемосковское, что ли, градостроительное зрение.

Впрочем, и должность у Масленникова была тогда не маленькой. Учреждение, в котором он работал, носило несколько жестковатое для произношения название, составленное, как это и делается повсеместно, из первых букв трех слов: Управление жилищного строительства. Получалось УЖС, а слышалось иногда и что-то похожее на ужас или ужис. К сожалению, у нас, когда образуют эти порою трудно выговариваемые слова-сокращения, мало кто бывает озабочен их благозвучием.

УЖС-3 объединяло в Москве три больших домостроительных комбината, чья производительность составляет значительную долю того, что делает в столице весь Главмосстрой — крупнейшая в стране, да и во всем мире градостроительная организация. Достаточно сказать, что УЖС-3 сдавало в год домов больше, чем, скажем, весь Ленинград.

В 1970 году, когда я впервые познакомился с Геннадием Владимировичем Масленниковым, он работал одним из заместителей начальника УЖС-3 по монтажу и сдаче домов. И первое, что я увидел, когда вошел в его кабинет, была карта-схема монтажа новых зданий и кварталов в различных районах Москвы, где возводили дома все три домостроительных комбината.

Карта-схема с заштрихованными и белыми квадратами, что соответственно означало уже смонтированные или еще только намеченные к строительству здания, висела на стене как раз напротив стола. Карта всегда была перед глазами Масленникова. Контуры ее повторяли очертания новых районов застройки на севере и юге, востоке и западе столицы.

По сути дела, это тоже было своеобразное «окно» в новую Москву, дававшее возможность с небольшой лишь толикой воображения мысленно представлять себе и поднимающиеся в небо этажи, картины строительных площадок, в чем-то похожие и вместе с тем все же всюду разные.

Каждое утро диспетчер УЖС-3, заходя к Масленникову, наносил на карту новую обстановку, а говоря военным языком, «поднимал карту» тем, что заштриховывал остро отточенным карандашом темные полоски, обозначавшие возведенные за сутки этажи.

Таким образом, Масленников знал и видел, где и как продвигается строительство, на сколько этажей, домов выросла за сутки Москва. И эта возможность наблюдать за «движением карты», за огромной, интенсивной и динамичной работой на громадных московских площадях, этот взгляд через второе его, воображаемое окно доставляли Масленникову не меньшее удовольствие, чем прекрасный вид, открывавшийся из кабинета на примечательный уголок центра столицы.

Вот именно с центра Москвы и начался у нас разговор при самом первом знакомстве, и касался он некоторых замечаний Масленникова критического и делового характера. Но ведь личность человека интересного, думающего, в чем-то самобытного, если такая личность существует, сразу дает себя почувствовать в любых суждениях, в существе замечаний на специальную тему, в жестах и улыбках, даже в том, как именно, в какой эмоциональной тональности, эти суждения высказываются.

— У меня есть личное отношение к проблемам, — сказал мне Масленников.

Кажется, это была первая его фраза, которая мне запомнилась. Собственно говоря, в ней не было ничего особенного. Личное, заинтересованное отношение к строительным проблемам должно быть свойством каждого человека с какой-то мерой своей личной причастности к градостроительным делам. Однако ведь не каждый скажет именно так, сразу подчеркивая свою убежденность, основанную на опыте и наблюдениях.

— Мы занижаем этажность в Москве, в центре особенно. — Масленников, как бы призывая меня в этом убедиться, махнул рукою в сторону окна. — Затянули штамповку девятиэтажных домов. — Он так и сказал — «штамповку», как будто бы речь шла об изготовлении каких-то деталей на прессе. И добавил решительно: — Москва должна подниматься вверх!

Сейчас это мнение стало повсеместным. Кажется, уже все убедились в том, что Москву надо поднимать вверх, рельефнее очертить ее высотный силуэт, строить типовые двенадцати- и шестнадцатиэтажные и более высокие дома. Но летом семидесятого года о будущем столицы думали еще по-разному.

Еще вовсю возводились ныне печально знаменитые пятиэтажные дома без лифта, одно время ошибочно признанные своего рода экономической панацеей в городском жилом строительстве. Пятиэтажки заняли огромные площади в Черемушках, Мневниках, Измайлове, Филях, без нужды «растянули» Москву на многие километры. Правда, их уже и тогда основательно вытесняли с конвейеров домостроительных комбинатов девятиэтажные типовые здания, более комфортабельные и удобные, считавшиеся в то время прогрессивной новинкой, полностью удовлетворяющей потребности города.

— Вы знаете, — сказал мне Масленников, — в центре Москвы еще десять лет назад жило около девятисот тысяч человек, а сейчас осталось четыреста пятьдесят примерно. Центр мы разгружаем для перестроек.

Центр Москвы, сложившийся в течение столетий, прекрасен именно в своей архитектурной полифонии. Это история, выраженная в камне и бетоне, вовсе не молчит, а говорит много, сильно и впечатляюще нашему разуму и чувству. С центром Москвы наиболее прочно связано наше историческое самосознание, гордость и любовь к Москве как к столице нашего великого государства.

Конечно, это понимал и Масленников. Но думал-то, наверно, больше о том, что именно в центре города остро нуждается в перестройке, о сносе старых домов, расчистке всякого рода развалюх, которых еще немало в пределах Садового кольца и в районах, к нему примыкающих. В одном Масленников был прав — темпы реконструкции центра явно отставали от грандиозного нового строительства, о котором так красноречиво рассказывала висящая в кабинете карта.

— Вы послушайте меня, — вдруг вспомнил Масленников. — Это я видел в США, когда был там с профсоюзной делегацией. Строится дом в тридцать этажей, пока возводятся последние десять, в двадцати уже живут. Как так получается? Высокая заводская готовность элементов — привозят, по сути дела, для монтажа уже почти готовые квартиры. Ставят на место, подключают коммуникации, и в квартирах уже тепло, светло. Пусть живут люди, а монтаж продолжается дальше. Хорошо ведь? — спросил Масленников, и тон его, и загоревшиеся оживлением глаза не оставляли сомнений в том, что иного мнения он и не предвидит. — В чем соль? — так же заинтересованно продолжал Масленников. — Немедленное включение в оборот капитальных средств, быстрая фондоотдача. А разве мы не можем так же работать? Строим шестнадцатиэтажный дом, пять этажей отделать, и пусть люди живут. Поэтажный ввод в эксплуатацию. Между прочим, у нас так строилась гостиница «Россия». Для высотного строительства в центре города хорошо бы использовать такую систему.

Я уже не помню точно, почему у нас возник разговор о центре города. В какой-то мере он возник случайно или же потому, что оба мы подошли к окну и смотрели на Москву-реку и Замоскворечье. Ведь Масленников не имел никакого отношения ни к проектированию, ни к строительству домов в центре. Только почти ежедневно он ездил через центр на своей машине, когда добирался до строительных площадок на окраинах.

Я видел много людей в промышленности, которых всерьез волновали проблемы, далеко отстоящие от круга их непосредственных обязанностей. Расширение объема духовной жизни как тенденция, как потребность бытия — черта примечательная и благотворная. Эта внутренняя потребность мыслить шире, глубже, масштабнее, если можно так выразиться, своей должности для меня служила всегда признаком нравственного здоровья и гражданственного потенциала человека, в душе которого бьется жилка государственной озабоченности не только своими делами и проблемами. Конечно же это не имеет никакого отношения к стремлению, скажем, административно возвыситься над рамками своих служебных прав и обязанностей, — а такое иногда встречается, — прихватить более власти, чем положено, залезать в такие дела, куда тебя не просят.

Так мы говорили о центре и о предстоящей его перестройке, в которой Масленников хотел бы принять самое непосредственное участие. Он сказал, что любит центр Москвы не просто как знаменитую на весь мир часть нашей столицы, но и как некое словно бы одухотворенное существо, к которому можно привязаться так же, как и к близкому человеку, товарищу, как к чему-то такому, что неотрывно от каждодневного быта, от всего твоего существования.

Мы стояли у карты-схемы, снова и снова разглядывая районы новых застроек с привычными уже или же только входящими в наш разговорный лексикон названиями бывших подмосковных деревушек, ныне возведенных в ранг новых районов столицы с населением в десятки тысяч человек. Еще несколько лет назад кто знал эти Вешняки-Владычино, Печатники, Орехово-Борисово, Бескудниково, Лианозово, Бирюлево, Чертаново — Южное и Северное, Тропарево, Свиблово, Теплый Стан?

Одним словом, мы размышляли о том о сем у карты, когда в кабинет вошел человек лет сорока, коренастый, плотно сбитый, в рубашке, без пиджака; он энергично представился мне как Смирнов Юрий Сергеевич.

— Садись, дорогой Юрий Сергеевич, — радушно приветствовал его Масленников и, вытащив гребенку, без особой нужды провел по темным, густым, прекрасно сохранившимся волосам.

Шевелюра Масленникова удачно гармонировала с его высоким ростом и внушительной фигурой, в которой чувствовались сила и энергия. Мое первое впечатление при встрече с Масленниковым подсказало мне эпитет — представительный. Не спортивная собранность или идущая от темперамента подвижность, —и то и другое, несомненно, присутствовали, — а именно внушительная осанка Масленникова наиболее точно определяла основу возникшей у меня уверенности, что Геннадий Владимирович и хорошо держится на людях, и, как говорится, «смотрится на трибуне».

Смирнов, как оказалось, был назначен совсем недавно начальником формируемого строительного управления в первом домостроительном комбинате, где много лет проработал Масленников.