Читаем Воробьиный дом онлайн бесплатно

They sought it with thimbles, they sought it with care;

They pursued it with forks and hope;

They threatened its life with a railway-share;

They charmed it with smiles and soap.

Выдающийся математик Чарльз Лютвидж Доджсон

– Уже третий раз еду сегодня на Бристольский холм, – сказал таксист, не отвлекаясь от дороги. – Там какое-то мероприятие? Что-то официальное? Один мужик вёз такой огромный фотоаппарат – в жизни таких не видел.

Пассажир на заднем сидении проигнорировал вопрос. Машина жадно чавкала грязью, словно собачонка, умыкнувшая из шкафа пакет с кормом.

Вёл такси парень из Индии, и любой, кто сел в его машину, сразу бы это понял. Но не Хэнгер. Он знал, что бывают белые люди и чернокожие. Кто же все те, кто находится посередине, в разных точках градиента, он понятия не имел. Так же, как и почему “слово на Н” теперь в США оказалось под запретом, хотя это просто сокращение от научного термина “негроид” (а ведь есть ещё европеоиды, монголоиды и австролоиды). Слово “толерантность” Хэнгер слышал, но руки так и не дошли посмотреть в интернете его значение. Таким образом, эта загадка оказалась на самом дне его бесконечного списка.

Водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида, но не поймал зрительный контакт с пассажиром.

Хэнгер снова вытащил из внутреннего кармана и перечитал напечатанное на компьютере письмо, которое он обнаружил сегодня утром в почтовом ящике на двери своих съёмных апартаментов.

“Детектив Хэнгер, вы быстро успели заработать достойную репутацию в нашем городе! – внезапно начинал автор записки и тут же переходил к делу. – Сегодня в учебном пансионе “Прауд Спэрроу” произойдёт массовое убийство. Будьте любезны и обратите внимание на это дело! Виновный должен быть наказан! К письму прилагается небольшое вознаграждение, не бог весть что, но мало ли. Быть может, Справедливость для вас будет лучшей наградой? Dixi”.

Хэнгер повертел в руке листок, затем пальцами ещё раз пересчитал купюры в конверте, не вынимая его из кармана. Десять тысяч долларов, десять тысячедолларовых банкнот, ровненьких и немятых.

Он принялся вновь перебирать в голове смысловые цепочки, словно бусины на чётках:

Массовое убийство – Произойдёт – Автор послания знал о готовящемся преступлении, как-то причастен к нему, является соучастником или что-то в этом роде.

Убийство массовое – Упомянут некий “виновный”, причём в единственном числе – И это посреди элитного пансиона с охраной – Всё это как-то мало вяжется одно с другим.

“Детектив”, бла-бла, “заработали репутацию”, бла-бла – Полная чушь: откуда этой самой репутации у него здесь взяться? – Скорее всего, автор послания просто вычитал о нём в интернете, городок-то маленький – одно детективное агентство, да один частник.

Из шести предложений четыре заканчиваются восклицательным знаком – Плюс риторический вопрос – Плюс слово на латыни (слово на латыни, которое знает любой неуч) – А слово “Справедливость” написано с заглавной буквы.

Ещё глупые слова про “репутацию”, исключительно для придания важности – Орфография и пунктуация в норме, соответствие шрифтов и кегля – Информация о только готовящемся убийстве учеников элитного учебного заведения.

Понюхал листок – нет никаких подсказок вроде запаха духов, сирени и крыжовника, или капель алкоголя. Только запах бумаги и чернил принтера.

Давай, Хэнгер, думай! Разогревай свой застоявшийся моторчик.

Пока что ясно одно: письмо написал ученик “Прауд Спэрроу”. Но жив ли он сейчас?

***

Автомобиль подъехал к мрачным высоким воротам, которые венчались названием учебного заведения. За чёрными стальными прутьями на фоне серого неба возвышалось сочетающее в себе брутализм и готический стиль здание на холме.

Если бы Хэнгер читал комиксы, он бы отметил некоторую схожесть этого пейзажа с изображением лечебницы Аркхем для сумасшедших преступников из историй про Бэтмена. Но он не читал комиксы.

У кирпичной стены и ворот толпились десятка три человек: журналисты в напряжении и возбуждённые случайные прохожие – немногие любители утренних пробежек или прогулок по Бристольскому холму при любой погоде. Представителей СМИ не пускали внутрь и всячески оттесняли от ворот люди в полицейской форме, в форме охраны пансиона и ещё какие-то парни в костюмах, явно чьи-то бодигарды.

Периодически ворота раздвигались, разбивая толпу на две половины, и пропускали на территорию дорогие автомобили, потом снова со скрежетом смыкались.

Хэнгер хмыкнул, пожал плечами и направился к воротам. Здесь его могли и развернуть, оставив вытягиваться на носках вместе с журналистами, но вмешался случай.

– Хэнгер!! – услышал он вдруг свою фамилию в грубом и не добродушном исполнении и не сразу обнаружил в толпе обращённое к нему лицо.

Погонщиком сердечного ритма Хэнгера, а заодно его золотым билетом через ворота оказался лейтенант Анастас Веласкес. Тот уже давно считает молодого частного детектива за свой личный непроходящий чирей – так часто Хэнгер появлялся беспричинно в самых неожиданных местах, и так часто из-за этого у Веласкеса уходила из-под носа должность капитана.

– Что ты здесь делаешь, Хэнгер? – спросил он, уперев руки в боки, когда молодой человек подошёл к нему с напарником поближе.

Незнакомый с сыщиком молодой сержант протянул руку, но Веласкес опустил её – социофоб, ипохондрик и просто чудило Хэнгер не жмёт никому руки.

Сыщик вгляделся в лицо своего знакомого хранителя правопорядка. Тот ничуть не изменился с их последней встречи. Та же форма, то же недовольное выражение лица. Начавшие рано седеть пряди волос из-под фуражки, пять глубоких морщин во всю длину лба, хитрые узкие глаза, пышные усы, показывающие всегда строго без пятнадцати три, тонкие губы, за которыми прятались зубы такой ровной желтизны, что не вызывали отторжения, и острый выпирающий подбородок с серой щетиной, похожий на приклад пистолета. Всё на месте.

Мысленно он поставил галочку: никаких перемен – хорошо. Тем более, если у лейтенанта появился бы на щеке шрам от пули или с пальца пропало б обручальное кольцо, то приличия потребовали бы обсудить перемены в его в жизни, а это им обоим ни к чему.

– Ладно эта, но ты-то, Скотленд-Ярд, откуда здесь уже нарисовался? – Веласкес махнул рукой в сторону разодетой журналистки-блогерши, что снимала сама себя, установив смартфон на треножник.

– Меня наняли расследовать массовое убийство, – сказал Хэнгер и радушно улыбнулся.

Он произнёс это тихо, чтобы те вокруг, кого это не касается, не поняли, так что Веласкес больше по губам прочитал, чем услышал, что он там промямлил.

Затем между этими двумя произошёл молчаливый диалог одними лишь глазами.

“Преступление только произошло, а у тебя уже есть наниматель – дело нечисто”.

“Так и есть”.

“Ты его видел? Говорил с ним по телефону? Переписка в сети? Ты должен будешь потом всё рассказать полиции”.

“Потом. Ты пока занят”.

“Да. Потом. Я пока занят. А остальные в полиции всё равно думают, что ты просто аутист, с которым я нянчусь по доброте душевной, хотя всем в участке доподлинно должно быть известно, что нет у меня никакой души”.

“Так что?”

– Проходи быстрей, не мелькай тут на глазах у всех, – Веласкес подтолкнул одной рукой Хэнгера к воротам, а другой махнул кому-то в будке, чтобы открыли калитку в стене.

Когда пухлый ушастый парень с сальными волосами скрылся, сержант Леннокс закурил и обратился к Веласкесу:

– Кто это вообще такой? – он ещё хотел добавить “И какого чёрта вы его пропустили на место преступления?!”, но не стал разводить демагогию.

– Частный детектив Клифф Хэнгер – младший. И, да, сейчас достаточно пройти специальные курсы, подать заявление, и вот у тебя в руках лицензия и корочка, – Веласкес расставил ноги, руки сложил за спиной и грозно смотрел куда-то в лес над головами собравшихся зевак.

– Сколько ему лет-то? Студент ещё как будто… – сержант поглядел в спину неуклюжему увальню Хэнгеру, что шёл по территории пансиона и неистово вертел головой по сторонам, точно ребёнок, впервые оказавшийся в зоопарке.

– Двадцать пять – двадцать семь, – пожал плечами Веласкес. – Он в полиции успел поработать, в этой своей Британии, – Леннокс издал короткое “О”. – Но там у него не пошло, случилось что-то. Он уволился, приехал в Штаты и здесь, в Сорроувиле, получил лицензию детектива. Теперь вот бродит по городу сам по себе и всё вынюхивает чего-нибудь. Надумаешь изменять жене или заняться промышленным шпионажем – ищи эту пиявку за своей спиной.

Сержант Леннокс хотел напомнить, что у него нет жены, а Веласкес бы тогда ответил, что ему это известно, так что оба промолчали.

– А на кой он вообще тогда здесь нужен? – Леннокс затушил сигарету и с большого расстояния щелчком загнал её прямо в урну, что явно подняло ему настроение. – В этом пансионе же учится сын мэра, сюда сейчас вся королевская рать съедется.

– У Хэнгера мало опыта, зато есть чуйка. Видит то, что другие не видят, находит неприметные взаимосвязи. В общем, после всех следаков и экспертов бывает не лишним ещё и его пустить по следу – хуже точно не будет.

“Хотя, смотря кому, – подумал он про себя”.

Веласкес немного помолчал, подбирая слова, а то пока получалось, будто он этого человека дождя расхваливает.

– Он, как это сказать… Он как будто не считает себя одним из нас, потому и смотрит на всё по-своему, под другим, каким-то своим углом. А это бывает… полезно.

– Не считает себя одним из нас? Полицейским?

– Человеком.

Тут подъехал комиссар полиции Бёрбанк, и Веласкес, проверив пальцами точность времени на своих усах, пошёл к нему докладываться.

Сержант Оскар Леннокс взглянул ещё раз в спину молодого детектива. Тот шёл по дороге к центральному корпусу школы “Прауд Спэрроу”. Земля после ночного ливня превратилась в кашу, и Хэнгер уже изрядно запачкал и брюки, и пальто, но не замечал этого и шёл себе дальше прямо по лужам, восторженный, словно пришёл в Диснейленд.

***

Погода стояла серая и вязкая, как извечная мокрота прокуренного плювиофила. Всю территорию у входа в пансион заставили автомобилями: дюжина карет скорой помощи, несколько полицейских автомобилей, несколько неприметных авто чёрного цвета (в марках автомобилей Хэнгер не разбирается). Из общей массы выбивались пара привлекающих внимание элитных иномарок, лимузин и кислотно-зелёного цвета японский спорткар.

Хэнгер перевёл дыхание и огляделся, выделяя среди сотрудников разных служб, в форме и без, родителей погибших. Убиты двенадцать студентов, а значит, здесь должны быть два-три десятка горюющих родных – отцы, матери, братья и сёстры. Как таковых, убитых горем среди всех присутствующих не наблюдалось, но разделить людей на занимающихся своими делами и тревожно чего-то ждущих не составило труда.

Первым в глаза бросился бледный господин с бесцветными волосами и лицом, похожим на морду акулы. На нём – чёрный с иголочки костюм и круглые солнцезащитные очки, несмотря на ещё падающие с неба капли. Он сложил руки на груди и недвижимо смотрел на вход в пансион. Его самого, его многочисленных телохранителей и прочую свиту трудно не заметить – так, у одного из его охранников сразу пять доберманов натягивали поводки, встав на задние лапы, и порывались к действию.

Со стороны напротив владелец спорткара, на вид родом из Латинской Америки, дал прикурить моложавой блондинке, вылезшей из заниженной иномарки с ламбо-дверями. Он – весь в брюликах, гавайской рубашке поверх чёрной майки и лоснится от лосьонов, у неё – высокие сапоги, мини-юбка, топ и полушубок. Страшно подумать, застала ли этих двоих гибель их чад внезапно, или для подобных индивидов такая одежда естественна для любого случая.

На капоте другого дорогого авто плакала супружеская пара азиатской наружности. Точнее, мужчина сидел на капоте и ревел в плечо супруге, та гладила его по голове и курила электронную сигарету, вяло поглядывая по сторонам.

И ещё одна приметная группа людей состояла поголовно из рослых рыжеволосых личностей. Мужчины, женщины, молодые люди – видимо, всем скопом приехало всё необъятное семейство. Рыжие не находили себе места: кто ковырял носком ботинка землю на некогда ухоженном газоне, кто поплёвывал периодически на землю, многие курили и над всей этой компанией стоял дым.

Среди рыжих вышагивал туда-сюда один тип то явно не из их компании – низкорослый приземистый господин в бордовом кожаном плаще и такой же шляпе. Он курил сигару, наяривал нервно круги, шумно ругался и активно жестикулировал. Усатый глава бессердечной семейки вяло кивал ему и что-то отвечал.

Маловато, подумал Хэнгер, убедившись, что все остальные здесь это следователи и сотрудники пансиона. Наверное, решил он, остальные родители за рубежом или ещё в пути, или где-то за пределами города. Означает ли это, что значимость трагедии ещё выше, чем он предполагал?

И тут двери пансиона отворились, и начали выносить трупы. Двенадцать чёрных мешков на каталках, двенадцать подростков, которые ещё были живы на момент написания письма, которое сейчас в кармане Хэнгера. Студенты известнейшего учебного заведения, золотая молодёжь – они должны были стать элитой города и страны, а станут лишь объёмным некрологом на первой полосе.

Доберманы загавкали, и их едва удерживали на поводках. Хозяин псов медленно провожал немигающим взглядом очков колонну медиков. Азиатская чета застыла, точно терракотовые изваяния, глядя на мешки. Блондинка в мини-юбке вскрикнула, её тонкая сигарета упала в сырую траву, а рыжеволосую женщину удерживали всей семьёй, чтобы она не бросилась расстёгивать мешки в поисках своего чада.

Десятки учеников “Прауд Спэрроу” провожали своих друзей взглядами из окон. Всё здание стало будто бы коробкой, сквозь дырки в которой взирали на слабый свет, прижавшись лапками, скрытые мраком мышки.

Если бы Хэнгер смотрел музыкальные каналы, он бы отметил, что всё происходящее как будто выдрали из музыкального клипа. Это подошло бы, например, для группы My Chemical Romance. Отлично бы легло на песню Mama. И из рупоров над входом в школу как будто разносилось:

Mama, we all go to hell

Mama, we all go to hell

I'm writing this letter and wishing you well

Mama, we all go to hell

Oh well now, Mama, we're all gonna die

Mama, we're all gonna die

Stop asking me questions, I hate to see you cry

Mama, we're all gonna die

И не хватало разве только, чтобы двенадцать чёрных мешков вдруг раскрылись, и из них легко и с грацией выпрыгнула дюжина бледных юношей и девушек, словно в мрачном кабаре. И весело танцуя вокруг врачей и каталок, они бы хором запели:

And when we go don't blame us, yeah

We'll let the fires just bathe us, yeah

You made us oh so famous;

We'll never let you go