Читаем Вопросы онлайн бесплатно

– Левее немного станьте. Левее... Нет, не туда. И чуть дальше от памятника. И сумку уберите из кадра. Опустите ее. Здесь не украдут. Нет, я не настаиваю. Держите ее, конечно, вам даже идет. Очень к лицу.

Она наблюдает уже с четверть часа за его работой. Памятник сер, скучен, тяжел для восприятия. Неизвестно, кому. Неразборчивая надпись. Но это, похоже, та достопримечательность, на фоне которой люди мечтают запечатлеть себя в столице.

У него зябнут руки, и он прячет их в карманы короткой куртки. Лица людей в кадре меняются, а памятник остается. И ветер остается, и холодное столичное небо вверху и вокруг. Слышно, как щелкает фотоаппарат. Он оглядывается по сторонам и упирается в нее взглядом. Она ждет небрежной улыбки, но он вдруг резко срывается с места, будто подхваченный порывом холодного ветра, и направляется к ней через площадь, сунув руки в карманы. Останавливается в шаге. 

– Ну?

– Что? – теряется она.

По его лицу скользит серое небо, и он отступает. Возвращается к памятнику. Обознался или спутал ее с кем-то. Но зачем так грубо?

Спустя несколько минут, она тоже подошла к памятнику. Что-то было в его лице и покрасневших от холодного ветра руках такое, что оказалось вдруг важнее и памятника, и ветра, и самого города. Он взглянул теперь приветливо-равнодушно.

– Хотите сфотографироваться?

– Хочу, – кивнула она.

– Левее немного станьте. Нет, не туда. Еще левее...

– Ты только здесь работаешь?

– Это моя точка.

– Все время снимаешь этот памятник?

– Я никого здесь не снимаю. Я фотографирую людей.

– Это интересно?

– Улыбайся...

Она улыбается. Ветер развевает длинные волосы. Щелчок фотоаппарата запаздывает. Он смотрит на нее в объектив.

Теперь он смотрит внимательно. Не так, как двадцать минут назад, когда принял ее за ищейку или папенькину дочку, не решающуюся купить. Тогда он колебался, пытаясь оценить ее внешность. Сейчас он не колеблется – она красива. У нее длинные прямые волосы и зеленые глаза, высокий лоб и правильные черты – без изьяна, но облик в целом суховатый, приличный, скромный. Он никогда не обращал внимания на таких скромниц. Всегда ценил шквал эмоций – в жестах, на лице и в постели. И от этих шквалов – уже зашкаливает. А на самом деле – что он любил?

– Улыбайся...  улыбайся... улыбайся. Так.

Она стерла улыбку.

– Первый шаг к карьере фотомодели, – кивнул он. – Говори адрес, вышлю тебе карточки.

Она назвала адрес. Город на юге, у моря. Далеко. Значит, занесло ее на север холодным ветром, как перелетную птицу, не дождавшуюся настоящей весны.

– Я может и сама заберу фотки, – добавила она. – Мы здесь задержимся, наверное. Меня зовут Таня.

– А меня – Дим. Ну? Будем знакомы?

Протянул ей руку, покрасневшую от холода. Она ответила торопливым пожатием, не сняв перчатки. Ее ладошка в перчатке оказалась совсем маленькой и теплой. И это толкнуло его на необдуманный шаг. И это был шаг в сторону. А любой шаг в сторону всегда чреват непредвиденными последствиями.

– Давай в кафе? – спросил он.

– А как же работа?

– Мне нужно отогреться.

Они молча перешли площадь и юркнули в кафе под скромной вывеской «Мираж». Дим кивнул знакомому официанту.

– Два коктейля плюс пожевать.

Он тут свой. Официанту известно, какие коктейли, известно, что пожевать и к чему «плюс». Оказалось – что-то крепко-алкогольное под заморские салаты. И оказалось – дорого. Он положил фотоаппарат на стол рядом с тарелками.

– Ты спрашиваешь, интересно это или нет? Это интересно. Памятник один, а люди разные. Мы работаем с ним в паре. Изо дня в день.

– И зимой?

– И зимой. И зимой в городе полно туристов, иностранцев. И все они вертятся в центре...

В кафе многолюдно и шумно. Музыка орет, что есть мочи. Таня оглянулась, пытаясь угадать, откуда несется этот шум.

– Эй, Жор, заткни музыку! – крикнул Дим бармену.

Стало тихо.

– Ты здесь совсем свой, – поняла Таня.

– Да, меня знают. Моя точка рядом. Я всегда тут греюсь.

– И хорошие фотки ты делаешь?

– А сейчас все делают хорошие фотки. Фотография перестала быть искусством. Я же не занимаюсь проявкой. Это раньше была морока – проявитель, закрепитель, красный фонарь в темноте. А сейчас многие не утруждают себя даже тем, чтобы перезарядить пленку. Идут к какому-нибудь дядюшке Фуджи или Кодаку и протягивают аппарат. И все.

– Ты тоже так делаешь?

– Почти. Только и того, что перезаряжаю сам. Но все это теперь на потоке – чистая механика. А ты?

– Я?

– Тоже живешь механически?

Она отвернулась.

– Да. Наверное.

– В гостях тут?

– Да. Знакомимся с достопримечательностями.

– С семьей?

– С семьей.

Он взглянул на ее ладошку, на палец без обручалки.

– С родителями?

– А что?

Они помолчали. Он подумал, что теряет с ней время. Что пора на точку. 

– Я не с родителями. Я с хозяином и его семьей – женой и детьми. Я при них гувернанткой. Он большой начальник у нас, на юге, директор сталелитейного комбината, а жене – едва тридцать, она с малышами возиться не хочет. Кольке семь лет, Маринке – пять. У него в первом браке детей не было. Ну, я за ними слежу. Уроки там, пианино.

Он молчал, смотрел, как она теребит в руках салфетку. 

– Интересно? – спросил вдруг.

– Интересно. Очень хорошие дети, спокойные. И Илона замечательная. И Николай Петрович. Они меня не обижают. Вот, погулять отпустили. Правда, пора уже...

– Ну, и мне пора...

Таня взглянула на тарелки с оставленной едой.

– Пополам платим?

И Дим удивился, отмахнулся поспешно.

– Брось. На меня запишут.

– Это дорого, – заспорила она, сомневаясь в его платежеспособности.

Дим провел ее к выходу и посмотрел ей вслед. Она шла через площадь, и ветер развевал ее волосы. Встречные мужчины засматривались на нее, а потом оглядывались. А она смотрела только себе под ноги, словно толпа пугала ее и стесняла. Дим наблюдал за ней, пока не потерял из виду.

Оглянулся на серый камень памятника и пошел на свою точку. И сразу заметил человека, который его ждал. Сидел на скамейке неподалеку, зажав руки между колен и вздрагивая от порывов ветра. Какая-то семья подошла фотографироваться, и парень отвернулся, раскачиваясь на ветру. Дим нащелкал несколько кадров с детьми и записал адрес приезжих, потом огляделся по сторонам и, не заметив нигде посторонних милицейских фуражек, кивнул ожидавшему.

Тот поднялся со скамейки и направился к Диму, сталкиваясь с прохожими на площади и отшатываясь от них то в одну, то в другую сторону. Развело-то как, – подумал Дим без тени сочувствия. 

Столица не живет иначе, чем провинциальные города. У них один часовой пояс, одна климатическая зона, одна валюта, один менталитет социума. Только в столице больше шума и тротуары вымощены новой плиткой. А в остальном  – то же: переполненные троллейбусы, завышенные цены, стихийные рынки и повседневная суета будней.

Николай Петрович Выготцев остановился в загородном доме своего друга, депутата Рады. Тот предоставил семье машину с шофером и убедил, что из загорода смотреть на столичную жизнь проще и приятнее.

Когда Таня вернулась после своей прогулки, солнце уже садилось. Ветер стал резче. Она посмотрела вслед оранжевой маршрутке и пошла к дому. Особняк, отданный в распоряжение Выготцеву, представлял собой четырехэтажное здание с балконами, опоясывающими дом по кругу, с открытой и до лета нежилой террасой внизу, с подземным гаражом и прочими чудесами архитектуры и техники, а на четвертом – с бильярдным залом. Интерьер был дорогой и простой. Таня, привыкшая к вычурной роскоши хозяйского дома, была поражена изысканностью минимализма.

Выготцев курил, развалившись в кресле. В столицу он приехал по делам, но Илона напросилась в столичные бутики, и в конце концов решено было взять и детей, никогда не видевших славной столицы нашей родины. А с детьми – пришлось брать и Таню. 

– Я на площади сфотографировалась! – сообщила Таня Выготцеву, войдя в зал.

– На какой площади?

– Не знаю.

Он засмеялся.

– Благоверная с отпрысками в цирк укатили. Иди ко мне, солнышко.

Выготцеву было за шестьдесят. Это был полноватый, седой с плешью мужчина, очень высокий и ширококостный. Уже в одной этой ширине его плеч, рук, бедер было что-то властное, что не могло со временем не привести его к широкому креслу. Нужно сказать, что жизнь его в бытность партийного членства и в годы перестройки не была слишком роскошной. Веря в светлое будущее, Выготцев словно копил силы, чтобы отметить его приход. А когда это будущее наступило (для него одного), вдруг оказалось, что раньше он не знал ни вкуса настоящего коньяка, ни шуршания настоящих денег, ни ласк настоящих женщин. Он бросил свою ровесницу-жену и сгоряча женился на Илоне, заезжей певичке, легко пожертвовавшей своей сомнительной карьерой ради блаженствования в богатом доме. Но Выготцев уже не мог остановиться: и коньяка, и денег, и женщин казалось ему мало. Наконец, спустя три года и впервые став отцом, он пришел в себя и попытался зажить скромно, но понятие скромности уже настолько исказилось в его сознании, что вернуться к себе прежнему он, ясное дело, не смог. Теперь скромным для него стало – не проигрывать больших сумм в казино за один раз, не напиваться при гостях и не иметь больше одной официальной любовницы. Впрочем, количество любовниц ограничивали и другие причины.

Таня не была официальной. Официальной была секретарша Выготцева на комбинате – Алена. А Таня была инкогнито... Даже Илона не знала об их связи. Да и какая связь? Так, от скуки.

Таня присела ему на колени, провела рукой по щеке.

– Этот фотограф... он такой странный. Такой резкий.

– Красивый?

– Красивый, наверное. Высокий, кудрявый, синеглазый... И еще ветер был.

Выготцев стал расстегивать ее блузку.

– Давай, помоги мне, – кивнул ей на ремень брюк.

– Чего вам помогать? Вы же не дорогу переходите...

– И то верно. Сам справлюсь.

Он расстегнул штаны.

– А почему вы в цирк не пошли? – спросила Таня.

– Тебя ждал.

Он положил ее на ковер на полу.

– Не холодно тебе тут будет?

– Нет, нормально.

Таня никогда не отказывает Выготцеву, даже если ей с ним холодно, как в морге. В тот миг, когда ей становится с ним холодно до немоты между ног, ей кажется, что он сам, весь его дом, его автомобили, его деньги, его шоферы, его охранники, его шлюхи, его богатство и его жизнь со всеми ее составляющими принадлежат ей одной безраздельно. Нет, эта иллюзия не похожа на оргазм, а, скорее, на липкое могильное спокойствие. Но ради этого мига иллюзорного могильного покоя Таня никогда не отказывает Выготцеву.

Никакой неприязни у нее к нему нет. Она даже сочувствует, когда Выготцев спьяну путается в штанах или не попадает под одеялом туда, куда его и попадать никто не просил. Ей не бывает смешно, как, наверное, не бывает смешно медсестре убирать за тяжелобольным, не попавшим в утку. Великий муж Выготцев велик далеко не во всем, и Тане искренне жаль его за то, что светлое будущее настало для него так поздно. А еще больше жаль себя – за то, что в ее гороскопе вообще не предвидится никакого будущего, ни светлого, ни темного, ни шатена.

Выготцев, наконец, отвалился, глядя на нее искоса.

– Ну, как?

– Замечательно.

– Феерично?

– Вполне.

Пожалуй, так говорят его друзья-депутаты о своих шлюхах. Выготцев не признается им, что спит с гувернанткой своих детей. Рассказывает им в тон о романах с моделями, о потрясающих ночах с самыми дорогими проститутками, об оргиях со стриптизершами элитных клубов. Вот там феерично. А его джентльменский набор – жена, секретарша и домашняя нянька. Ну, хоть не горничная. И не шофер. Хотя, на счет шофера, это, говорят, модно. Правда, вряд ли Выготцеву хватит сил угнаться за модой. А к Тане он привык...

– О чем ты думаешь? – взглянул на нее закуривая.

Таня поднялась, стала одеваться. Ей некому сказать, о чем она думает. У нее никого нет на свете, кроме этого седого деда, воображающего себя молодым джигитом. Нет ни семьи, ни дома, ни родных, ни близких. Она пыталась создать что-то свое – сняла квартирку, словно птица, надеющаяся свить гнездо на голых скалах из собственного пуха. И не хватило на это ни денег, ни сил, ни времени. Согласилась переехать к Выготцеву насовсем, чтобы быть постоянно при детях. Ей выделили комнату внизу, рядом с детской. И это уже удача – не пришлось идти в среднюю школу к наркоманам и отморозкам, чтобы умереть там с голоду. Выготцев пригрел. А попала – просто по объявлению, без рекомендаций. Илона кивнула, мол, хорошая девочка, отличница пединститута. И Николай Петрович кивнул – пусть остается. И детей его она любит – правда, добрые и смышленые дети, даже между собой никогда не ссорятся. Конечно, им игрушки делить не приходится, у них вполне обеспеченное, счастливое детство.

Только не нужно спрашивать, о чем она думает. Разве Выготцев имеет право знать это? Не имеет он никакого права, а иначе требовал бы отчета от каждого нищего, которому подал милостыню, о том, что тот думает о его персоне, одобряет ли его стратегию управления комбинатом и согласен ли с тем, что он подал «феерично». А ни хрена не феерично он подал, так просто – сунул, будто и самому неловко. Как тут скажешь, о чем думаешь?

– О цирке, – ответила Таня и пошла к себе.

         От памятника на площадь ложилась длинная тень, солнце садилось и рисовало полутонами на асфальте какой-то вытянутый, искаженный, удлиненный мир. Тени переплетались и копошились внизу, как змеи. Одна, наконец, отделилась от клубка и метнулась под ноги Диму.

– Привет... Мерзнешь?

Дим отлично понял, что у парня есть к нему дело, которое никак не связано ни с памятником, ни с фотографиями, ни с солнцем. Он всегда видел в толпе этих людей, не принадлежащих ни окружающему миру, ни самим себе, ни дню, ни ночи, а только – белому порошку или дурманному дыму. А дым и порошок были в кармане у Дима. Вот такой он маг и волшебник, продающий людям их хлипкое счастье.

На точку поставил Джин. А Джина кто-то поставил на его точку, и так до самого верха тянулся этот точечный узор, покрывая татуировкой тело столицы.

Парень протянул руку для пожатия, и купюра перешла к Диму.

– Да, ветреный денек выдался. Ну, бывай...

Дим протянул руку с порошком. Мутные глаза блеснули радостью.

– Бывай...

Потом какая-то семья фотографировалась. Дим нащелкал несколько кадров. Потом пришла Света и купила две дозы кокаина на папины деньги.

– Ну, что, морозишься? – бросила взгляд на его покрасневшие руки.

– Это ты морозишься, а я работаю.

– Отвянь, без тебя нудно, – она дернула плечами.

– С чего?

– Ни с чего. Альберт в Лондон уехал. До лета.

Дим знал и Альберта. Он вообще многих знал в этом городе. И его тоже многие знали. Не так уж и велика столица.

– А что в Лондоне?

– Биг-Бен, – она отвернулась. – Отец куда-то пристроил учиться.

Ах, золотая молодежь... Чему вас может научить Лондон? Она пошла к машине дерганной походкой. И когда Дим уже собрался попрощаться с памятником и отправиться к Глебу-Фуджи, кто-то дернул его за рукав. Он обернулся и узнал Нину. Шея была перемотана шарфом по самый нос. 

– У тебя осталось? – спросила без предисловий.