Читаем Вопрос онлайн бесплатно

Матвевъ сидлъ въ своемъ кабинет у бюро и спшно дописывалъ отвтъ на дловое письмо, полученное имъ съ вечера. Небольшіе часы изъ темнаго мрамора, поставленные на камин между двухъ старыхъ вазъ, пробили девять. Изъ окна на бюро падалъ свтъ блднаго зимняго утра и какъ бы лниво расплывался по всей комнат. Эта комната, съ темно-срыми обоями, съ мебелью, обитой полосатымъ, нсколько выцвтшимъ репсомъ, съ потертымъ ковромъ и двумя книжными шкапами, гд книгъ было слишкомъ много, такъ что он едва помщались, — производила довольно непріютное впечатлніе.

Видно было, что человкъ, жившій здсь и работавшій, ничуть не заботился объ удобствахъ и красот своей обстановки, а быть можетъ, даже совсмъ и не замчалъ ее. Одно только, среди этой унылой комнаты, бросалось въ глаза: на стн, передъ бюро, въ дорогой рам, красовался большой портретъ, писанный маслянными красками. Съ полотна очень живо глядло личико молоденькой женщины, прическа и нарядъ который показывали, что портретъ сдланъ не теперь, а лтъ двадцать тому назадъ.

Самъ Матвевъ какъ нельзя больше подходилъ къ общему тону этого кабинета. Вся его фигура тоже говорила, что онъ не заботится о своей вншности, не замчаетъ ее. Его длинный, разстегнутый сюртукъ, вышедшій изъ моды фасонъ воротничка, наскоро повязанный галстухъ, — сразу показывали, что ему некогда или нтъ охоты подумать о туалет. Небрежность была замтна и въ давно неподстриженныхъ волосахъ, неровныя пряди которыхъ ложились на воротникъ сюртука, и въ черезчуръ длинной, негустой бород.

Однако, при всей этой небрежности и даже почти опущенности, Матвевъ все же производилъ впечатлніе настоящаго «барина». Ему было за сорокъ лтъ, но онъ казался, несмотря на какъ бы утомленный видъ его лица, а, быть можетъ, и благодаря именно этому виду, — моложе своего возраста.

Матвевъ дописалъ письмо, заклеилъ конвертъ, взглянулъ на часы и потянулся въ кресл. Потомъ его взглядъ остановился на косомъ кожаномъ футлярчик, лежавшемъ за большой мраморной чернильницей. Онъ приподнялся съ кресла, подвинулъ кт себ футляръ, открылъ его и нсколько секундъ съ видимымъ удовольствіемъ разглядывалъ сверкавшій на темно-синемъ бархат широкій браслетъ, украшенный крупными, чистйшей воды брилліантами. Потомъ онъ снова заперъ футляръ и прикрылъ его бумагами.

Теперь на лиц его выражалось нетерпніе. Онъ сидлъ, постукивая пальцами о ручку кресла. Онъ ждалъ и прислушивался.

И вотъ онъ разслышалъ легкіе шаги. Дверь отворилась. Передъ нимъ была стройная двушка, вся еще розовая и свжая отъ умыванья, еще пахнувшая душистымъ мыломъ; но уже совсмъ и по-праздничному одтая въ новомъ, съ иголочки, плать свтлаго, неопредленнаго цвта, въ складочкахъ, кружевцахъ и ленточкахъ. У него при ея вход явилось такое ощущеніе, какъ будто вся комната сразу освтилась.

— Ты готовъ?! и я тоже готова… и кофе готовъ! — проговорила двушка звонкимъ голосомъ.

Онъ привлекъ ее къ себ, и она, забывъ о томъ, что можетъ смять новенькое платье, почти упала къ нему на колни. Она порывисто и крпко обвила его шею руками и прижалась къ его щек головою.

— За что же ты меня душишь!.. Ну, покажись… дай, я тебя поцлую… честь имю поздравить новорожденную!.. Маша, да что жъ это, наконецъ, такое?!

Но она ничего не слушала. Она все крпче сжимала его шею руками, все крпче къ нему прижималась. Наконецъ, она почувствовала, что ему, дйствительно, больно и почти нечмъ дышать. Тогда она быстро разжала руки, повернула голову и стала его цловать въ лобъ, въ глаза, въ щеки, громкими и частыми, совсмъ дтскими поцлуями.

И въ то же время, какъ бы по какому-то чутью, одинъ круглый, темно-срый глазокъ ея, опушенный длинными рсницами, такъ таки прямо и остановился на футляр, полуприкрытомъ бумагами. Матвевъ сейчасъ же замтилъ это.

— Ахъ ты, лиса! — воскликнулъ онъ веселымъ, совсмъ молодымъ голосомъ:- ужъ почуяла… ну, бери, бери.

Маша не заставила ждать: она вспрыгнула и, во мгновеніе ока, не только футляръ былъ у нея въ рукахъ, но и браслетъ оказался надтымъ на ея тонкую, розовую руку.

— Папочка, папочка! — почти вздыхала она отъ восторга, разглядывая браслетъ:- папочка!.. я знала, что ты подаришь мн что-нибудь такое… я знала, что ты былъ у Фаберже… но это… нтъ, это такая прелесть!.. А брилліанты! Господи, я никогда такихъ и не видывала!.. Папочка! это даже слишкомъ… слишкомъ хорошо… право!..

Она опять повисла у него на ше.

Но ей надо было еще хорошенько полюбоваться чудеснымъ подаркомъ. Она оставила отца, подошла къ окну, подняла руку и, склонивъ голову, полуоткрывъ сочныя губки и немножко прищуря глаза, глядла, какъ переливаются огни брилліантовъ.

Матвевъ не спускалъ съ нея глазъ. Потомъ онъ мгновенно поблднлъ и перевелъ взглядъ на большой портретъ надъ бюро. Он, дйствительно, въ эту минуту были очень похожи другъ на друга… Онъ поблднлъ еще больше и закрылъ лицо руками.

Маша кинулась къ нему.

— Папочка… милый… что съ тобой?!

Она силою развела его руки и увидла, что все лицо его въ слезахъ, что слезы, одна за другою, такъ и катятся по щекамъ и бород. Маша совсмъ растерялась; она тоже поблднла, опустилась передъ нимъ на колни, не зная, что сказать, что сдлать. Она никогда не видала отца такимъ, и даже ей въ голову не приходило, что онъ можетъ плакать.

— Теб… теб сегодня восемнадцать лтъ… и ей тогда было восемнадцать, — едва слышно прошепталъ онъ. — Двочка моя… жизнь моя!

Онъ порывисто, почти безумно охватилъ руками Машину голову и зарыдалъ.

Маша совсмъ замерла, даже дышать боялась, и тоже плакала.

Но онъ быстро очнулся, самъ всталъ и поднялъ Машу.

— Нтъ… прошло… зачмъ!.. — растерянно и бодрясь проговорилъ онъ. — Пойдемъ пить кофе…

Онъ слабо улыбнулся, тряхнулъ головою и вышелъ изъ кабинета. Маша робко и смущенно пошла за нимъ, украдкой вынимая платокъ и стараясь незамтно вытереть свои слезы.

Они прошли довольно большую залу съ роялемъ, высокими цльными зеркалами и легкой мебелью, крытый малиновымъ штофомъ; потомъ маленькую гостиную, нарядную, и кокетливую, больше похожую на будуаръ, чмъ на гостиную. Французскій коверъ нжнаго рисунка во всю комнату, низенькая мягкая мебель, всевозможнаго рода хитро расшитыя подушечки и пуфы, душистые гіацинты въ жардиньеркахъ, всюду красивыя бездлушки. Видно было, что въ этомъ уголк не то, что въ кабинет, что здсь о красот и удобств очень заботятся, что здсь распоряжается балованная хозяйка.

— Какъ сильно пахнетъ цвтами… черезчуръ… это даже вредно! — сказалъ Матвевъ, останавливаясь.

Маша встрепенулась и, съ нсколько напускной веселостью, воскликнула:

— Да, вдь, ты самъ веллъ вчера перемнить вс гіацинты и еще прибавить! А это… посмотри-ка, что за прелесть!

Она подбжала къ столику, вынула изъ воды большой букетъ ландышей и, впивая въ себя опьяняющій запахъ, поднесла къ отцу.

— Вдь, это мои любимые цвты… какъ пахнетъ! Совсмъ будто лто… и лсъ… Понюхай! чудо!

— Откуда-же это?

— Не знаю… съ полчаса, какъ принесли, а отъ кого — не сказали. Принесъ посыльный, отдалъ и ушелъ.

Если бы Матвевъ былъ внимательне, онъ сейчасъ же бъ увидлъ по глазамъ Маши, избгавшимъ встрчи съ его взглядомъ, что она лжетъ, что если она даже и не знаетъ наврное, то, во всякомъ случа, догадывается, кто это прислалъ ей ея любимые цвты. Но Матвевъ ничего не замтилъ. Онъ разсянно понюхалъ ландыши и прошелъ въ столовую.

Тамъ, за чайнымъ столомъ, приготовляясь разливать въ чашки кофе, сидла очень ужъ пожилая и тучная дама. Лицо у нея было добродушное, красное, но въ то же время чмъ-то, видимо, сильно озабоченное; каріе глаза то и дло моргали. Ои торопливо поднялась съ мста и пошла съ протянутой рукой ьъ Матвеву.

— Поздравляю, Александръ Сергевичъ, съ новорожденной, — сказала она и, при взгляд на него, голосъ ея дрогнулъ.

— Спасибо, Настасья Петровна, и васъ тоже поздравляю.

Онъ крпко сжалъ ея пухлую руку и они обмнялись мгновеннымъ, взаимно благодарнымъ взглядомъ, а затмъ оба невольно перевели глаза на Машу.

Настасья Петровна заторопилась съ кофе. Маша подобралась къ ней и молча показывала свой браслетъ.

Настасья Петровна шепнула:

— Прелесть! Я ужъ его видла, — а сама въ это время думала:- «вдь, еще вечеромъ отъ Фейна должны были вина и сигары прислать, и вотъ до сей поры нтъ и нтъ!.. Люди вс заняты… Ивана послать, нечего и думать… прачка негодяйка дома не ночевала… Лиза у Машеньки убираетъ… кучеръ съ нами — вернемся въ первомъ часу… и вдругъ у Фейна забыли… Ну, ужъ денекъ!..»

Разговоръ не вязался. Но вотъ Маша, допивъ свою чашку, обратилась къ отцу:

— Папа, а, вдь, мы сейчасъ демъ къ обдн, въ Казанскій?..

— И я бы похалъ съ вами, да нельзя. У меня сегодня докладъ въ половин одиннадцатаго.

Онъ только сейчасъ вспомнилъ объ этомъ доклад и усиленно соображалъ, вс ли бумаги въ порядк… «Все же пересмотрть надо… А то опять: „не кажется ли вамъ, добрйшій Александръ Сергевичъ, въ этой фраз какъ бы нкая неточность?..“ Ему представилась розовая, сіяющая лысина, дв звзды на форменномъ фрак и длинный отшлифованный ноготь, указывающій на „нкоторую неточность“.

Онъ взглянулъ на часы.

— Если дете, то вамъ бы ужъ и пора… ты, вдь, еще сколько будешь сбираться!

— Нтъ, я сейчасъ, мн только теплыя ботинки и шляпку, — сказала Маша, встала, взяла обими руками голову отца, крпко и громко поцловала его въ лобъ, и скрылась изъ столовой.

Вслдъ за нею поднялась и Настасья Петровна. Она, было, остановилась, видимо, желая что-то сказать Матвеву; но, искоса взглянувъ на него, ничего не сказала. Несмотря на свое многолтнее пребываніе въ дом и неизмнную доброту Матвева, она его, неизвстно почему, упорно боялась. Ей такъ все и казалось, когда она сама чмъ-нибудь тревожилась: „А вдругъ онъ разсердится? А вдругъ будетъ непріятность?“ Поэтому она и теперь не ршилась сообщить ему своего все усилившагося безпокойства относительно Фейна. Она-бъ еще собралась съ духомъ и сказала, если-бъ онъ къ ней обратился; но онъ ея не видлъ, не замчалъ ея присутствія. Онъ сидлъ, понуря голову, безсознательно кроша хлбъ и потомъ собирая крошки.

Домой вернулся Матвевъ около четырехъ часовъ, и уже совсмъ въ иномъ настроеніи. Онъ усталъ, сильно проголодался, а главное, его охватило неизмнное чувство, вотъ уже восемнадцать лтъ испытываемое имъ при возвращеніи домой: онъ хотлъ скоре, какъ можно скоре, увидать Машу. И она, какъ почти всегда это длала, заслыша звонокъ, въ которомъ никогда не могла ошибиться, выбжала навстрчу. Матвевъ восторженно, почти благоговйно, оглядлъ ее и почувствовалъ, что ему тепло, хорошо и весело.

— Папа, слава Богу, что ты такъ рано вернулся, — сейчасъ-же заговорила Маша:- я очень боялась, что ты сегодня опоздаешь. Мы непремнно должны раньше обдать, и обдъ уже готовъ. А то намъ не справиться.

Идя за отцомъ по зал, она шепнула ему:

— Настасья Петровна какъ-то особенно сегодня опаздываетъ, говоритъ: поспю, а сама ни съ мста.

Вдругъ она вспомнила:

— Ахъ, папочка, вообрази, какая досада: Телепневы не будутъ вечеромъ. Сейчасъ я получила отъ Елены записку — Петя заболлъ и, кажется, скарлатина.

— Да, я слышалъ, скарлатина очень ходитъ по городу, — отвтилъ Матвевъ:- только, говорятъ, все больше самая легкая форма.

— Ужасно досадно, что ихъ не будетъ!

— А ты, кажется, боишься, что на твоемъ вечер мало будетъ народу? Не безпокойся… какъ-бы только помститься!

Онъ остановился, оглядлъ залу.

— Тутъ не очень-то разтанцуешься, — сказалъ онъ.

— Нтъ, папочка, ничего, въ тснот не въ обид, лишь бы весело было.

И опять онъ не замтилъ, какъ по ея лицу пробжало что-то особенное, совсмъ необычное, какъ она вспыхнула, и глаза ея затуманились, а взглядъ ихъ будто ушелъ далеко.

— Такъ я сейчасъ переоднусь, — сказалъ онъ:- а ты вели подавать на столъ.

За обдомъ Матвевъ сталъ егце веселе. Онъ слдилъ, безсознательно, но радостно, за каждымъ движеніемъ Маши, вслушивался въ каждый звукъ ея голоса, подшучивалъ надъ ея страхомъ, что никто не прідетъ, надъ тмъ, что она ничего не стъ отъ волненія. Наконецъ, онъ даже разсказалъ Маш и Настась Петровн объ одномъ веселомъ танцовальномъ вечер во время его юности.

Это было въ очень богатомъ и гостепріимномъ дом, гд они, еще не окончившіе курса юноши, танцовали до упаду и ухаживали за пятнадцати и шестнадцати-лтними двочками. Одинъ разъ вся молодежь, постоянно бывавшая въ дом, въ одинъ и тотъ-же день получила приглашеніе на танцовальный вечеръ. Нъ десять часовъ по обыкновенію, вс стали собираться. Но каково-же было удивленіе гостей: въ дом едва зажжены лампы. Хозяйка и ея хорошенькая дочка въ домашнихъ туалетахъ. Никакого вечера не предполагали и никого не звали. А гости между тмъ собираются. И такимъ образомъ набралось человкъ пятьдесятъ. Освтили залу, послали за таперомъ и вечеръ вышелъ такимъ удачнымъ, какого никто изъ бывшихъ и не запомнитъ. Оказалось, что вс пригласительныя письма были помчены первымъ апрля. А кто сыгралъ эту шутку — такъ и осталось навсегда неизвстнымъ.

Но, уже оканчивая этотъ разсказъ, Матвевъ почувствовалъ, что и Настасья Петровна, и Маша имъ нисколько не интересуются, да и врядъ-ли даже и слушаютъ, хотя Настасья Петровна и глядитъ прямо на него, все чаще и чаще моргая.

Настась Петровн было совсмъ не до разсказовъ. Хотя вина и сигары были уже доставлены отъ Фейна, но оставалось еще много самыхъ важныхъ вопросовъ. Главное-же, у нея было особое основаніе тревожиться за этотъ вечеръ. Любимйшимъ занятіемъ Настасьи Петровны, въ свободные отъ хозяйственныхъ заботъ часы, было раскладыванье пасьянса и гаданье на картахъ. Гаданье ея оказывалось такъ удачно, что знакомые даже составили ей репутацію «удивительной гадалки» и всегда обращались къ ней съ просьбой «погадать», доставляя ей этимъ неизъяснимое удовольствіе. Съ картами въ рукахъ она вся преображалась, длалась важной, внушительной; даже глаза ея не такъ часто моргали. Сама-же она своимъ картамъ врила свято.

И вотъ загадала она на сегодняшній вечеръ, а у нея и вышло: «пиковый интересъ въ трефовомъ дом» и при этомъ, какъ не верти, полное «замшательство въ червонной масти». Настасья Петровна ршила, что быть вечеромъ какой ни на есть бд, и трепетала.

Маша едва досидла до конца обда и затмъ скрылась. Матвевъ заперся у себя въ кабинет. Ему надо было составить спшную дловую бумагу, а Машинъ вечеръ кончится не ране трехъ или четырехъ часовъ ночи. Этотъ вечеръ, этотъ шумъ, не входившіе въ его привычки, ему вовсе не улыбались. Но онъ даже самому себ боялся признаться въ этомъ: вдь вотъ уже цлый мсяцъ, какъ Маша только и мечтала о танцовальномъ вечер въ день ея рожденія.

Когда Матвевъ, уже совсмъ одтый, вышелъ изъ спальни, яркій свтъ лампъ и свчей почти ослпилъ его. Онъ просто не узналъ свою квартиру — такое она производила блестящее и новое впечатлніе.

Скоро и зала, и Машина гостинная, и кабинетъ, и столовая заполнились гостями. Настасья Петровна, въ шумящемъ шелковомъ плать стального цвта и въ наколк съ лиловыми лентами, имла видъ, внушавшій невольныя опасенія. Она была такъ красна, глаза ея такъ моргали и, вообще, вся ея фигура выражала такую напряженность, что положительно можно было ожидать апоплексическаго удара.