Читаем Волноваха онлайн бесплатно

1.

Зацепившись взглядом за острые звёзды над морем, я впервые за много месяцев застыл и почувствовал, что вот-вот могу заболеть. На войне как на войне. Не знаю, зачем я это сказал. На войне как в обычной жизни — у всех все сугубо по-разному. Моя проблема была в том, что вот уже несколько месяцев я ходил в одной и той же одежде, зарос и покрылся коркой из пота и чужой крови. Я огрубел настолько, что больше никогда не прощался с жизнью. Огрубел, а может, просто понял, что как минимум на этой войне она мне не принадлежит. На одном дыхании я проживал каждый день как последний, ничего не соображал, чудом сохранил все конечности, смахивал чужие кишки с лица, шёл-шёл-шёл вперед по обожжённой земле — и вот впервые за много месяцев что-то почувствовал.

Сначала — подступающую к моему когда-то нежному горлу болезнь, поселившуюся во всем теле. А потом я почувствовал, что месяцев было всего-то два — не так много. Два месяца накануне Пасхи, которые я провёл, как положено христианину, в молитве и посте. Точнее, жрать было нечего, а молиться под «Градами» проще, чем в церкви.

Но главное, что я почувствовал, глядя на эти звёзды, что ты тоже смотришь на них прямо сейчас. И меня накрыла волна любви, той самой, от которой я бежал по этой обожжённой земле сквозь обстрельный туман. И мне захотелось нырнуть в неё, как в море, на берегу которого я стоял и видел те же самые звёзды, которые видела ты. Какое чудо.

2.

Я очень хорошо помню 24 февраля 2022 года.

В тот день ты сказала: «Какой у тебя смешной свитер».

«Что?» — удивился я.

«Свитер смешной», — сказала она…

Мы стояли в прихожей, я отвёл от тебя глаза и посмотрел в напольное зеркало. На мне был унылый серый мешок. Ничего смешного в этом не было. Кажется, это была наша последняя встреча перед большой-большой общей бедой. Но я грустил не поэтому, а потому, что ты бросала меня и я был полон любовных страданий. Я не заметил начала войны.

3.

Когда ты меня заблокировала и любой контакт с тобой стал невозможен, я был вынужден вымарывать тебя из жизни, а вместе с тобой уходили все маркеры прежней жизни. Я перестал мечтать о море, так как не понимал, зачем оно мне без тебя. Я потерял интересы, которые строились на тебе, а это почти вся культурная программа ближайших лет. Я всё потерял, интерес к дыханию и любви. Я перестал пить, потому что боялся отключить кору головного мозга, не сдержаться и поехать к тебе. Всё было пустым. И тогда я впервые задумался о танатосе. И это немного сработало.

4.

Что я думаю о войне и той, противоположной, которая сегодня убивает моих друзей, стороне? Я стараюсь собрать мои мысли и переплавить их в ненависть. Но, возможно, еще не прошло для этого достаточно времени. Возможно, я мало увидел. Возможно, я слаб. Но единственный враг, о котором я знал и которого физически хотел уничтожить, был во мне. Он был внутри меня, он был мной. Он был тем, что когда-то я называл любовью, а сегодня он снял маску и предстал передо мной во всём своём эгоизме и великолепии. Вот его да, я ненавидел. Вся остальная ненависть была бессмысленна.

5.

Новый Завет волновал меня. Больше всего меня беспокоила притча о блудном сыне. Я никак не мог понять её. Совсем как тебя, когда ты предпочла своего мужа мне, когда ты заколола меня ему на ужин, как безвольного барашка. А я и был им, безвольным бараном, пока шёл за тобой всеми моими мыслями, в реальности следуя в Волноваху.

6.

Волноваха — то теперь было и моё имя тоже. Я получил такой позывной случайно.

— Чего ты так нервничаешь? — раздражённо говорил мне сержант. — Не волнуйся. Волноваха проклятая.

Я нервничал, потому что знал, что кто-то может умереть. Например, сержант или я. Так я стал Волновахой. Иногда я думаю, что превратился в неё — такой же грязный, разбитый, по сути никому не нужный и брошенный даже теми, кто жить не мог без меня. А оказывается, мог.

7.

Конечно, здесь уже стыдно любить тебя, но иногда по утрам, когда нужно подняться, а силы заранее кончились, я хочу услышать, как ты говоришь моё имя. Самое смешное, что если ты назовёшь меня как прежде, даже просто пришлёшь сообщение с моим нежным именем, только его, то я, минуя муть этих месяцев, взметая над войной и гордостью, я… Я мгновенно снова тебя полюблю.

8.

В учебке мы много писали в тетрадках. Прямо как в школе. Только теперь после выпускного не ждала новая жизнь.

После занятий на парте я нашёл кем-то забытый вырванный из тетради двойной листок. На нём были имена и телефоны. Я перевернул его. «Кому звонить при моей смерти» — так был озаглавлен он.

9.

Я любил не только тебя, но и твою собаку. У собаки была огромная морда лошади, и эта морда всё время поворачивалась ко мне одним глазом. Он был красив и тих. Когда ты уехала, я думал о твоей собаке. Сначала даже думал написать тебе — давай я заберу пса к себе. Я понимал, что ты не увезёшь собаку сразу, но увезёшь потом. Но собака могла подумать что угодно и затосковать. Я этого не хотел. Я был готов его забрать не из-за тебя, а из-за его морды лошади. А может, потому, что ты оставила нас обоих и я искал в нём солидарности. В брошенности, несчастности и необъяснимой нашей собачьей любви к тебе. Но ты бы не отдала, не было смысла просить. Что стало с собакой в итоге, я так и не узнал. Я уехал на войну.

10.

Один раз я увидел на войне лысую голову твоего мужа. Она принадлежала сержанту, который помогал эвакуировать местных из подвала. Ирония судьбы — твой муж так любил оружие! Дома у вас в сейфе лежало охотничье ружьё, которое твой муж любовно наглаживал, словно собственный член. Жаль, что оно так никогда и не выстрелило, твой муж бежал с тобой от войны, а я бежал от тебя на войну. Сержант не любил оружия, но умел им пользоваться. Но неважно. У сержанта и твоего мужа были совершенно одинаковые лысины, настолько, что со всех сторон, кроме лица, их головы были копией друг друга. Твой муж всегда хорошо относился ко мне, и это бесило. Сначала я думал, что у него нет чувства собственного достоинства, потом оставил этот вопрос и наслаждался его добротой. Наверное, это сыграло ключевую роль. Он во всём поддерживал тебя, даже когда речь шла обо мне. Ты выбрала его. А я бы из всех нас выбрал сержанта. В отличие от меня и твоего мужа, он был хотя бы похож на мужчину.

11.

Запах, запах, запах, твой запах, сводящий меня с ума, навсегда впитавшийся в моё сердце. Чем хорошо на войне — здесь нет и намёка на твой запах. Всё воняет гарью. Один раз я почуял намёк на него — освежитель воздуха в школьном туалете, оставшийся нести свою службу, как одинокий солдат, когда все, кто мог, бежали, вот от него пахло почему-то тобой. Я замер, когда его почуял. Так и стоял с ладонью на ширинке какое-то время. Долго стоял, вспоминал, принюхивался. Потом взял освежитель и стрелял его струёй в воздух, купаясь в любимом аромате. Как бы я хотел унести с собой этот запах. Я хотел бы ощутить его перед сном. Потом встрепенулся, вернул освежитель на место, помочился и, не глядя на него, вышел. На следующий день пустую школу окончательно разбомбили.

12.

Среди женщин тоже шла эта война.

Мать сказала жене сержанта — бери ребёнка, приезжай к нам, чего тебе там сидеть. Но она отказалась. Вместе с ней ждали мужей все её подруги. Они создали своё офицерское братство и в нём готовы были пережить всё на свете. А дома, рядом с мамой, на дармовых харчах — нет.

Я плохо запомнил эту женщину, хотя однажды она приезжала, и я на нее посмотрел. Она сказала: спасибо, что вы были рядом. Ей ответили: совершенно не за что. И это была чистая, жестокая, кровавая уже, бессмысленная правда.

13.

Чем дальше, тем больше я понимаю, что никогда не любил в тебе то, что считают красивым. Я не реагировал на холёность, уверенность, маникюр, белые зубы. Вернее, всё это мне нравилось, но сейчас, когда пространство очистилось, я ловлю себя на том, что вспоминаю как твои коленочки сходились друг к другу во время ходьбы. Что может быть смешнее и нелепее? А я люблю в тебе именно это. Сексуально люблю, страстно люблю. Все твои трещинки, из-за которых вначале не воспринимал тебя всерьёз. Может, поэтому истинная любовь, как и сила, не во внешнем, а где-то притаилась внутри.

14.

Я всегда представлял, что наша новая встреча произойдёт у моего подъезда, куда я буду идти, а ты меня ждать. Все потому, что хотелось завести тебя домой, налить чай или вина, нарезать сыру и помыть овощей и выслушать. Обнять и отпустить. Сделать всё, что ты не сделала для меня в тот вечер, который стрелой застрял в моей больной голове.

15.

В нашу последнюю мирную встречу я нарвал для тебя сирени. Мы шли ко мне, был такой томный крайне поздний вечер, и ты почувствовала сирень и как она сладко пахнет. Я тоже любил эти кусты — они были необыкновенно ароматными, с пышными шапками цветов, больших и породистых. Я всю весну ходил мимо и тонул в этом запахе. Мне нравилось, что никто не обрывает её. А тут, когда ты сказала, как сладко пахнет, я подошёл и сорвал самый высокий и пушистый. Когда ты уехала, цветок остался и благоухал всю ночь, томя меня своим сладким запахом. На утро я разглядел их. Цветочки были наполовину отжившие, некрасивые, легко опадали. Так и ты была для меня — чем-то отжившим, переходившим в новое измерение, но сохранявшей в себе неповторимый и четко узнаваемый аромат, который лился в меня по комнате, и я никак не мог найти для себя оправдания, чтобы избавиться от него наконец.

16.

Мне с детства очень нравились романтические герои. Думаю, я даже влюблялся в них, настолько хотелось идти следом, быть как они. С моими годами герои мельчали. И сегодня я шёл по тёмной улице, смотрел на густое небо, упираясь глазами в Большую Медведицу, и думал о том, что я — я единственный романтический герой, которого мне осталось любить.

17.

Вышло так, что с тобой я испытал самое сильное своё унижение. Когда стоял сначала перед твоей закрытой дверью и слушал, как мерзко открывается задвижка дверного глазка. А потом наступила тишина, и я не знал, что мне делать: колотить в эту чёртову дверь или бежать на улицу орать в твои окна. Я выбрал третье — вышел на лестницу, которая пронизывала квадратные балкончики на каждом этаже дома. И там ясно видел, что происходило у тебя на кухне. Как ты говорила по телефону и твоя недалёкая подруга со злым лицом меня увидела. Сказала тебе. И ты кинулась в комнату от меня скрываться. Только тогда я поверил, что ты знаешь, что за дверью я. И я умоляю открыть её. Только тогда у меня хватило сил повернуть и наконец уйти. Я точно знал, что ты можешь увидеть в окно, как я сажусь в такси и последний раз уезжаю от твоего дома. Но ты этого не сделала. Поэтому, когда я, грязный, побитый и голый, стоял на коленях перед этим фашистом с садовыми ножницами, я точно знал, что это не унизительно. Я рыдал от страха, унижался и просил меня пощадить, но мне ни секунды не было стыдно. Моя честь давно лежала на коврике твоей квартиры, куда я без толку пришёл в ту ночь. И ты многократно уже вытерла о неё ноги.

18.

Иногда мою нежную романтическую тоску по тебе сменяет тупая холодная ярость. Я думаю — как можно быть такой грубой жестокой сукой? Зачем ты продолжаешь писать мне?

Сначала о том, что не можешь забыть. Что любишь. Потом о том, что вернулась за собакой, потому что вы с мужем подали на ВНЖ и скоро уедете навсегда в другую страну.

И когда я не показываю, как раздавлен и убит этой новостью здесь, на войне, ты берёшься за меня по-настоящему.

Ты пишешь о том, что я не люблю тебя, что ты не чувствуешь моей нежности, раз я не пишу тебе первым, а только отвечаю на сообщения, раз я не пишу, как страдаю. Что любовь — это чувство двоих, а ты словно играешь в одни ворота. Что я не ответил на твой вопрос — а больно ли мне? И, наконец, что я просто не могу набраться смелости и честно сказать тебе, что ты мне не нужна.

Когда мне хочется ответить и что-то тебе объяснить, я иду гулять по разрушенному городу и очень быстро забываю о тебе, вспоминая, что в любой момент могу получить пулю снайпера.

Я хочу взять пистолет, снять предохранитель и расстрелять тебя в упор, истеря, что это ты уезжаешь, сука, ну ты же уезжаешь, как ты смеешь говорить мне хоть что-то. И палить до изнеможения. А потом, когда моя любовь превратится в кровавое месиво, пустить последнюю пулю в самое сердце себе, чтобы убить наконец мою нежность, раз тебе это так и не удалось.

19.

Я с каким-то заворачивающим чувством слежу за тем, как ты стараешься мне сделать больно. Сначала блокируешь в одной сети. Потом через время в другой. Вроде такие простые вещи, и каждая уже была, но как же ранят они. Как же плохо они мне делают. Мир уходит из-под ног, некуда сделать шаг. Нет сил делать вдох, и смысла нет тоже. Из последних сил я по стенке выхожу из нашего барака, ловя удивлённые взгляды других бойцов своими пустыми глазами. Я стою на вечернем холоде в одной рубахе, и на меня накатывает вся тоска этого мира, я тихо плачу от злости и бессилия, и наконец меня начинает сильно тошнить. Это продолжается долго. После тошноты мне не становится легче, мне становится пусто и горько. Я возвращаюсь, народ уже лёг. Тоже ложусь на шконку. «Опять в столовке гадость давали», — резонно замечает кто-то в темноте. Я так и не выучил их имена.

20.

В храме я встретил парней из взвода, которые завтра выступали. Их привёл командир, он стоял сбоку от строя. Они крестились следом за ним, а не архиереем. А когда он поцеловал икону перед алтарём, гуськом встали в очередь и тоже целовали. Я думал о них и почувствовал слёзы, которые впервые с начала войны были не о тебе.

21.

Мне кажется, мы все здесь немного привыкли к смерти. А к твоим «Привет. Как ты?» я никак не привыкну. Иногда я тебе отвечаю. Иногда нет. Это неважно, ты блокируешь меня, как бы осторожен в своих словах я ни был. Всё поле нашего общения заминировано, и сложно сделать на нём хоть шаг, неважно, иду я к тебе или бегу от тебя. Сам тебя я заблокировать так и не могу. На войне такая наивность простительна, и над ней никто не смеётся. Мы одинаково привыкли к смерти и к тому, что никто из нас не верит в неё до конца. Так и ждёшь, что войдёт сержант, застреленный снайпером накануне, скажет привычное — давайте чай пить. И нам удивительно, что он не входит. Мы пьём чай без него уже несколько дней. И до сих пор верим, что он придёт. Не для него, но для нас все ещё возможно, пока мы живы.

22.

Иногда перед сном, как молитву, я читаю записи моего брата, которые он присылает мне, чтобы я мог чекать его состояние.