Читаем Волкодав 3 онлайн бесплатно

Глава 1

К моему возвращению Детройт оделся в рождественский костюм. Оделся как-то разом, словно по команде: ещё на прошлой неделе город стоял в обычном своём декабрьском сером, а теперь по Вудворд-авеню тянулись гирлянды из хвои, в витринах универмага Хадсонс, однофамильца моей машины к слову, крутились заводные паровозики среди ваты и серебряной канители, а на каждом втором углу звонил в колокольчик очередной субъект в красном тулупе при котелке Армии спасения, куда прохожие с приятным для слуха звяканьем роняли монету. Пахло хвоей и жареными каштанами.

И мне положительно нравится этот город. И даже, вот кто бы мог подумать, это время. В покинутом мною двадцать первом веке что у нас, в России, что здесь, в США, Новый год и Рождество окончательно проиграли всемогущей зелёной бумажке и превратились из семейного, а в случае с Рождеством ещё и религиозного, праздника в карнавал заколачивания денег. Там что Нью-Йорк, что Москва уже в октябре облачаются в пахнущий китайским пластиком костюмчик Санта-Клауса из рекламы Кока-Колы, и улицы с торговыми центрами обильно, даже чрезмерно, украшаются по принципу «дорохо-бохато», который с нами аж до конца января.

Тут не так. Тут всё настоящее, что ли. И украшательствами в Детройте занялись буквально за пару недель до Рождества.

Одна только витрина возвращала меня из этой идиллии на грешную землю: ликёрные лавки стояли в очередях, как за дефицитом, и в каждой висело объявление, смысл которого сводился к простому «запасайтесь, граждане, до шестнадцатого января». Последнее законное Рождество в истории Америки, если считать по виски. Народ считал именно так и брал ящиками.

Но я ехал не за виски. К больнице Святой Марии я ехал во всеоружии. Не в том смысле, в каком обычно, хотя Кольт, само собой, был на месте, а в смысле коммерческом: в бумажнике лежали две сотни отдельным конвертом, в голове лежал план переговоров, а на заднем сиденье Хадсона лежал предмет этих переговоров и дышал мне в затылок с безмятежностью существа, которое понятия не имеет, что его сейчас будут покупать и продавать.

План был простой и, как мне казалось, безупречный. Миссис Билл выписывается не сегодня-завтра, тянуть дальше некуда, и разговор про Рекса надо было заводить сейчас, пока она ещё в больничных стенах, где человек по природе своей сговорчивее. Аргументы я разложил заранее, как патроны перед чисткой: пожилой женщине после такого лечения большой пёс не по силам, это раз. Племянница, которая раньше ей с Рексом помогала, нынче в Балтиморе, грызёт медицинскую науку у Хопкинса, и обратно в Детройт её ждать не приходится, это два. Кормёжка этого парня стоит как кормёжка батрака, а батрак хотя бы дрова колет, это три. У меня ему хорошо, он при доме, при экономке, при мальчишке, который в нём души не чает, это четыре. Ну и деньги, это пять, и деньги хорошие, потому что торговаться с одинокой старушкой за её единственную память о муже я не собирался, а собирался заплатить сразу столько, чтобы вопрос закрылся с первого захода. Визиты, если уж на то пошло, тоже входили в пакет: хоть каждое воскресенье, пожалуйста, привезу, покажу, дам погладить.

Одним словом, к этому разговору я подготовился чуть ли не лучше, чем к рейду на «Сокол». Хотя, к чему сомнения? Точно лучше. Фабулу аргументов я всё утро прокручивал в голове и даже спросил совета у Милицы. Та, к слову, когда поняла, что хвостатый нарушитель спокойствия и уничтожитель фунтов мяса остаётся у меня, вернее, планируется, только тяжело вздохнула. А вот Мирко, по случаю оказавшийся в это утро у меня, наоборот, был очень рад. К Рексу парень прикипел, это видно.

По дороге я завернул к Шустеру. Лавка его сменила гардероб вместе с городом: хризантем, которые я брал осенью, не было и в помине, сезон по ним закончился, зато половину прилавка занял рождественский товар — венки из остролиста, омела пучками, пуансеттии в горшках. Сам Шустер меня узнал, и на вопрос про хризантемы только развёл руками: зима, мистер, из живого нынче гвоздики да розы, всё тепличное. Как оказалось, этот насквозь советский, можно сказать, идеологически правильный цветок тут сейчас очень популярен. Гвоздики шли по полдоллара за дюжину и были цветком честным, рабочим, но дама есть дама, так что я взял розы, по два доллара за дюжину против осенних семидесяти центов, и Шустер, отсчитывая их, вздохнул про уголь для теплиц с таким видом, будто топил их ассигнациями. Я не спорил. Женщины любят, когда им дарят цветы. Все женщины, любого возраста, а пожилые, пожалуй, особенно, потому что молодым цветы дарят все кому не лень, а пожилым — почти никто.

Во дворик мы с Рексом прошли прямо с улицы, под той самой аркой с Монро-стрит, через которую в октябре входили и мы с корзиной яблок, и поляки со стволами. Сторожа тут не завели и после того воскресенья, калитка как стояла нараспашку, так и стояла, но додумывать эту мысль я не стал, потому что во дворе меня ждало зрелище, к которому я оказался не готов.

Половину двора залили под каток, самый настоящий: лёд ровный, снег сметён к стенам аккуратными валами, у стены скамейка с ворохом одежды, и по этому льду, под самыми окнами палат, катались люди. Двое выздоравливающих в пальто поверх больничных халатов солидно, под ручку, нарезали круги, как по бульвару. Мальчишка лет десяти, чей-то посетитель, выписывал восьмёрки. А у дальнего края молоденькая сестра милосердия, подобрав юбку, скользила короткими шажками и смеялась. Вдоль южной стены, куда доставало нежаркое декабрьское солнце, выстроился ряд больничных каталок: пациентов, укутанных в одеяла до самых носов, вывезли на воздух, и они дышали этим воздухом, глядя на каток, и пар над рядом каталок поднимался ровно, как над трубами. А возле скамейки, на табурете, сидел аккордеонист, судя по казённому халату под тулупом, тоже из выздоравливающих, и играл вальс, не спеша, вполсилы, скорее для порядка, чем для концерта. Мороз стоял который день ниже нуля, доктора после испанки веровали в свежий воздух истово, как в Писание, и выходило, что каток при больнице здесь не баловство, а чуть ли не лечебная процедура. Немыслимое для двадцать первого века зрелище: в моё время за один такой каток на территории лечебного учреждения администрацию съели бы живьём, с юристами, комиссиями и заголовками в прессе. А тут катаются. И, что характерно, поправляются.

Рекс на конькобежцев посмотрел, оценил их как явление безопасное и несъедобное и потерял к ним всякий интерес. Мы устроились у скамейки в дальнем, незалитом углу двора. Декабрь стоял серый, но тихий, без ветра, Рекс сидел рядом со мной как памятник самому себе, выдыхая пар и провожая взглядом каждого голубя с видом монарха, принимающего парад. Доктору Маршаллу я телефонировал ещё вчера, так что ждать пришлось недолго: дверь отделения открылась, и появилась нужная мне старушенция.

Вернее, уже далеко не старушенция.

Миссис Билл шла к нам через двор своими ногами, в пальто, при шляпке, опираясь на палочку скорее для солидности, чем по нужде, и такой я её ещё не видел. В прошлый мой визит на койке лежала слабая, высохшая старушка, которую надо было развлекать рассказами про собачий рацион. Сейчас через двор шла дама. Порозовевшая, прямая, с блестящими глазами, и было в этой перемене что-то такое, чего одними больничными харчами не объяснишь.

Рекс дошёл до неё в три прыжка, затормозил в последний момент, как умеют только очень большие и очень воспитанные собаки, и принялся тыкаться ей в руки всей своей огромной башкой, поскуливая на нотах, которых я от этого баса раньше не слышал. Миссис Билл гладила его обеими руками, приговаривала что-то про хорошего мальчика, и я стоял в трёх шагах со своей дюжиной роз, чувствуя себя лишним на этом свидании.

— Мистер Фуллер! — она наконец подняла на меня глаза. — Голубчик вы мой. А я ведь вас искать собиралась, завтра хотела просить доктора Маршалла, чтобы вам телефонировал. А вы сами приехали, да ещё с Рексом. Ну не чудо ли.

Руки у неё в это время были заняты Рексом, а на лице было написано, что она очень и очень соскучилась по хвостатому, он по ней тоже. Но при этом я заметил, или, может быть, захотел заметить, что и на меня, и на Мирко с Милицей это чудовище реагирует… куда более по-семейному, да, пожалуй, так. И даже на Милицу, да. Вот что удивительно.

— Искать? Что-то случилось, миссис Билл?

— Случилось, голубчик, ещё как случилось, — сказала она таким тоном, каким сообщают о выигрыше в лотерею. — Меня же выписывают. В четверг выписывают, а в пятницу мы уезжаем.

«Мы»? Это какое такое «мы»? — подумал я, а потом пошёл обычный цветочный ритуал. Розы произвели действие, какое производят очень и очень часто: она ахнула, засуетилась, понюхала, сказала, что зимой розы это же разорение, и куда мне столько, и спасибо, голубчик. А потом взяла меня за рукав и повела к скамейке, и по этой хватке, цепкой и радостной, я понял, что сейчас меня будут посвящать в новости, и новости эти заготовлены давно.

Новости эти звали мистер Райли, и появился он во дворе минут через пять, как по расписанию, и, подозреваю, что действительно по расписанию, потому что миссис Билл поглядывала на дверь. Высокий сухой старик лет шестидесяти, прямой как штык, с седыми усами и с той особенной выправкой, которую армия ставит человеку один раз и навсегда. Пальто сидело на нём как шинель. Он подошёл, козырнул бы, кажется, если бы не шляпа в руке, и протянул мне ладонь.

— Райли. Томас Райли.

— Роберт Фуллер.

Рукопожатие у него было сухое и точное, без стариковской вялости и без молодецкого пережима. Кавалерия, подумал я, и не ошибся: пока миссис Билл, сияя, излагала мне историю, выяснилось, что мистер Райли воевал на Кубе в девяносто восьмом, что лёгкие он застудил ещё там, в лагерях, что нынешней осенью пневмония его почти доела, что доктора уже руками разводили, а он взял и выкарабкался. И что палата его была через стенку от палаты миссис Билл, и что познакомились они в коридоре, на прогулках, которые доктор Маршалл прописывал обоим.

— Он мне газеты читал, мистер Фуллер, — сказала миссис Билл, и порозовела ещё сильнее, хотя дальше, казалось бы, некуда. — Каждый вечер. У меня глаза уже не те, а голос у Томаса, вы бы слышали, какой голос.

Голос у Томаса действительно был хороший, глубокий, только пользовался он им экономно, как человек, которому каждое лишнее слово ещё недавно стоило приступа кашля. За всю историю он вставил ровно две реплики: «было дело» про Кубу и «Господь миловал» про пневмонию. Остальное миссис Билл излагала за двоих, и излагала с удовольствием.

Излагалось следующее. В прошлую субботу их обвенчали, тихо, в больничной часовне, отец Каллахан обвенчал, свидетелями были доктор Маршалл и старшая сестра. Так что никакая она теперь не миссис Билл, а миссис Райли, вот уже девять дней как, и она произнесла это «миссис Райли» с той осторожной гордостью, с какой обновку надевают первый раз на люди. А в пятницу они уезжают. Доктора сказали Томасу ясно: ещё одна северная зима, и никакие чудеса не повторятся, лёгким нужен юг, солнце и сухое тепло. Поэтому поезд, пересадка в Цинциннати, и дальше на самый юг, во Флориду, в городок Лейкленд, где у Томаса живёт племянник и где, по словам племянника, апельсины растут прямо на улицах, как у нас лопухи.

Я слушал, кивал и понимал, что мой блестящий переговорный план можно сворачивать в трубочку. Причём сворачивать с музыкой: я-то ехал покупать, а тут, похоже, никто ничего не продавал.

— Мистер Фуллер, — миссис Райли вдруг посерьёзнела и сложила руки на коленях, поверх моих роз. — Я вас как раз ждала, чтобы поговорить. Про Рекса.

Рекс, услышав своё имя, устроил морду ей на колени, рядом с розами, и застыл.

— Я его взять не могу, — сказала она просто. — Томас от собачьей шерсти задыхается. С детства у него это, доктор говорит, бывает такая природа у человека: пять минут в комнате с собакой, и грудь свистит, как чайник. Ему с его лёгкими и одного такого чайника хватит. Так что…

Она замолчала и посмотрела на меня снизу вверх, и я увидел, что этот разговор она репетировала, может быть, дольше, чем я свой.

— Возьмите его себе, мистер Фуллер. Насовсем возьмите. Он ведь и так уже ваш, я же не слепая, я же видела, как он на вас смотрит. Уильям мой, царствие ему небесное, всегда говорил: собака сама выбирает, у кого ей служить, наше дело не мешать. Рекс выбрал. А я… — она провела рукой по собачьей башке, от ушей к загривку, медленно, как гладят в последний раз. — А я старому горю послужила достаточно. Уильяма мне Рекс все эти годы заменял, спасибо ему. Теперь пусть живому человеку послужит.

Вот тут все мои пять аргументов и две сотни в конверте окончательно превратились в тыкву. Я приготовил речь про то, почему ей стоит отдать мне собаку, а она приготовила речь про то, почему мне стоит эту собаку взять. Два переговорщика съехались на сделку, которая была заключена задолго до них, и не ими, а вот этим хвостатым субъектом, который сейчас лежал мордой в розах и делал вид, что разговор его не касается.

— Миссис Райли, — сказал я. — Почту за честь. Слово даю: жить он будет как министр, а помрёт от старости и обжорства.

— От обжорства не надо, — строго сказала она, и следующие десять минут я получал полный инструктаж, второй по счёту, потому что первый мне читали ещё в этих же стенах осенью: про кости, которые нельзя куриные, про уши, которые надо смотреть, про то, что он боится грозы, только виду не подаёт, гордый, а вы в грозу будьте с ним рядом, мистер Фуллер, просто рядом побудьте, ему хватает.

Я обещал. Про грозу, к слову, я и сам знал, ещё с сентября, но говорить об этом не стал: пусть это будет её секрет, который она мне передала вместе с собакой.

А потом она взяла мою руку двумя своими сухонькими ладошками и сказала то, чего я никак не ждал и от чего мне сделалось неловко так, как не делалось уже очень давно.

— Вас мне, мистер Фуллер, точно Господь послал. Я ведь, голубчик, как рассуждаю: не случись той страшной ночи, сидела бы я сейчас у себя дома, одна со своим горем, чай пила бы да Уильяма вспоминала. Я ведь поначалу роптала, грешным делом: за что мне это на старости лет. А оно вон зачем было. Не попади я сюда, я бы Томаса не встретила. Так бы и прожили порознь: он со своими лёгкими, я со своей памятью. А тут… — она глянула на Райли, и Райли, надо отдать ему должное, выдержал этот взгляд как парад. — Я уж и не думала, что вот так вот возможно. В мои-то годы. Нежданное семейное счастье, иначе и не скажешь. И всё через вас, голубчик.

Что тут ответишь. Господь послал. Если разложить её теологию по полочкам, выходило следующее: из-за ночи, к которой я имел самое прямое отношение, пожилая женщина угодила в больницу, пролежала тут всю осень и на соседней койке нашла себе мужа, и за всю эту цепочку меня теперь полагалось благодарить как посланца небес. Я стоял посреди дворика, в котором той же осенью положил двоих, и спорить с этой теологией не стал. Если у Господа действительно такая кадровая политика, то многое в этом мире становится понятнее.

Миссис Райли, впрочем, ещё не закончила.