Читаем Волк онлайн бесплатно

Пустив вперед себя клуб морозного пара, в контору ввалился Федор Карякин и с порога рубанул:

– Порох давай, председатель!

Сдернул с головы малахай собачьего меха и вместе с огромными рукавицами плюхнул на счетоводов стол.

– Чо кидаешь, чо кидаешь?! – взвился сухонький нервный счетовод Спиридоныч. – Повылазило – на бумаги кидаешь?

Не глянув на него, Федор сгреб со стола малахай с рукавицами, швырнул их на широкую угловую лавку. И снова председателю:

– Не то я за сеном не ездок, понял?

Председатель Звонцовского колхоза однорукий фронтовик Егор Петрович Сивков быковато уставился на возчика. Смотрел и ждал. Привычка у него: ждет, покуда человек не выговорится.

– Война идет, умник! – въедливо сказал счетовод. – Кто тебе порох тут уготовил? Ишь, «Катюшу» ему подавай – от волков отбиваться.

– Цыц и не встревай, – зыркнул на него возчик. И опять Сивкову: – Я грю, будет с меня. Не нынче-завтра и лошадей загрызут, и самого – в клочья.

Федор широко, по-хозяйски откинул полу овчинного тулупа и сел на лавку – со мной, мол, не очень-то...

Мужиков звонцовских война прибрала, и те, что остались, шли по дорогой цене, хоть они и в годах, как, положим, Карякин. Теперь Федора не больно-то на саврасой объедешь, он теперь норовит самого председателя Сивкова на вожжах держать.

– Я, чай, не о двух головах, – напирал он, со злостью выдирая из кудлатой с проседью бороды подтаявшие ледышки. Зыркнул на председателя – пронимает ли его? – От самого Глухого озера по кустовью шалались, растуды их сюды! Подыскивались, заразы, примерялись. Лошади чесанули, думал, возы опрокину к едрёне Матрёне.

– Я гляжу, Федор Никодимыч, – медленно выпрямился на стуле Сивков, – ты где зря воз не опрокинешь. Он у тебя не дурак, воз-то, знает, где опрокидываться.

Федор оставил бороду:

– Ты это про что, Егор Петрович?

– Да все про то... Спиридоныч, заверни-ка мне. – Однорукий председатель кинул на счетоводов стол кисет с махрой. Говорил он как бы замедленно, с растяжкой, но за этой неторопкостью угадывалась кремневая, кипучая натура – такого нахрапом не возьмешь. – Я все про то, Федор Никодимыч: зима на повороте, а у тебя на подворье, как погляжу, сенца-то и не убыло, целехонько сенцо.

– Вот так так! – Федор аж подскочил на лавке. – Вот это сказанул товарищ председатель! Да я ж до самых ноябрьских с сеновала тягал! Этак всякого можно окаркать!

– Тебя окаркаешь, как же, – усмехнулся председатель, принимая из счетоводовых рук зажженную самокрутку. – У людей, понимаешь, стожок наперед приедается, а он – с сеновала тягал. Как это?

– Верно, все стожок, а я – с сеновала, – глядел Федор безгрешными глазами. – Потому, доложу тебе, крыша на сеновале потекла. Мне что, сеногноя ждать прикажешь?

– Л-ладно! – хлопнул председатель ладонью по хлипкому столу и покосился на чернильницу-непроливайку. Лицо построжало, взгляд – бритвенной остроты. – Покуда оставим разговор. А застукаю, дак я тебя, Федор Никодимыч, по беспощадным законам военного времени. По́нято? Без потачки!

– Нет, ну вы поглядите! – начал было закипать возчик.

– По́нято, спрашиваю? – снова прихлопнул ладонью Сивков.

В дверь трижды бухнули, потом приотворили.

– Есть тут жива душа?

– Зайди да глянь, – отозвался председатель, не сводя с Федора сурового глаза.

Вошли трое и затоптались у порога. За клубами не сразу их распознаешь. Люди пожилые, одеты по-извозчичьи.

– А-а, «Светлый путь» к нам в гости! – протянул председатель, вроде как обрадовался. Это он от круторечия своего отходил. – С чем пожаловали, соседушки? Как зимушку переколачиваетесь?

Дедок в драном нагольном тулупе, подпоясанном пеньковой вервью, замолотил скороговоркой, потешно топорща жидкую бороденку:

– Слава Богу, колотимся, Егор Петров, шея, как бы сказать, тянется, а не рвется. Мы-то чего к тебе... Тут такие дела, Егор Петров, что жил-был хороший человек да и жилы, как бы сказать, лопнули.

– Эт кто ж такой? – нахмурился Сивков.

– А ваш, ваш – звонцовский. Вот мы, как есть трое, отвезли семена ильичевцам, а мороз-то вон как поприжучил. Ну, порешили, сталбыть, через Нюрин бор ворочаться, чтоб на кордон к Мирону по пути завернуть, за чайком, как бы сказать, пообтаять. А он уж того – Мирон-то, – упокойничек, прости Господи. В переднем углу на лавке лежит, сердешный...

– Слава тебе!.. – вскочил было Федор, но осекся. Сел на место, пробормотал: – Кончился, стало быть, Мироха.

– Ну, ты волк! – свирепо покосился на него председатель.

– Ты меня, Егор Петрович, почем зря-то не волчи, – угнув голову, огрызнулся Федор. – Все знают, как Мирошка нутро из меня вынал. – Он вдруг выпучил глаза и гулко саданул себя в грудь: – Ничо не оставил! Пустой живу! А ты – во-олк...

– Закройся и сникни, – с глухой угрозой обронил Сивков. – Нашел время, срамник...

– А чего эт вы, мужики? – хлопал глазами дедок. Остальные за его спиной неловко переминались с ноги на ногу, блукая глазами по углам конторы. – Я чего баю-то: преставился Мирон, царство ему... Распашная душа, болько мне его. К нему, бывало, в ночь-полночь, он тебя и примет, и обогреет... Ну, мы с робятами руки ему, как бы сказать, сложили на грудях, а с собой забрать не посмели, не то, сами себе думаем, затаскает власть, не отвяжешься. – Обернулся на попутчиков: – Так, мужики?.. Той минутой и вышли – не нашего ума это дело. Вот я и баю: съездил бы кто из ваших за упокойничком.

– Не вашего, говоришь, ума? – Сивков с ухмылкой глянул на проезжих соседей.

– Как есть так: не нашего, Егор Петров.

– Ну-ну...

– Хорошо смотрели? – недоверчиво спросил счетовод. – А то, бывает, уснул человек, либо хворый забылся.

– Какой хворый! Какой забылся! – замахал руками дедок. – Вытянулся, говорю! Дыха-то, слышь, нету, стынет уж. Верно, мужики? – снова обернулся на возчиков, и те дружно покивали. – Упокоился, упокоился божий человек, царство ему... Бедами упился, как бы сказать, смертушкой охмелился.

Старикан сыпал горохом, руки его не знали покоя, но он не забывал и креститься к месту. Сразу видать, что он и всю жизнь так прожил – спехом да вприскок. Рядом с ним двое других казались увальнями безгласными.

– Так-то вот, – вздохнул счетовод. – Не сдюжило, видать, сердечушко. Да ежели б оно резиновое было... Перед войной Дарью схоронил, потом похоронки на двух сынов – на-ка, прими одну за другой.

– Н-да, – пыхнул самокруткой председатель. – Меньшую, сказывают, тоже возле себя не удержал – санитарит. Тут сдюжит...

– Не сдюжило, не сдюжило, – кивал дедок. – Ни дыха, как бы сказать, ни сердца.

– Не то оно было, сердце? – угрюмо хмыкнул Карякин.

– Закрой курятник! – взревел председатель и саданул кулаком по столу. Непроливайка испуганно сиганула и опрокинулась. Сивков подхватил ее, поставил на место. Порывисто поднялся, единственной рукой оправил гимнастерку под ремнем. Ткнул в Федора пальцем, как гвоздь всадил: – Езжай! Обернешься, покуда не смерклось.

– Дак мы того, Егор Петров, – сразу оробел говорливый гость, – наше дело, как бы сказать, петушиное – прокукарекали, а уж вы тут сами.

– Ступайте, мужики, – кивнул председатель. И Федору: – Не распряг еще?

Возчики неловко вывалились из конторы, осудно озираясь на Федора: негоже, мол, покойнику пенять, не надо бы этак.

– Егор Петрович, Дарью-то в бору схоронили, рядком с Шаталовым, – напомнил счетовод. – Там бы и Мирона надо. А то что ж мы его от жены отделим, в Звонцы-то привезем?

– Не выходит рядком! – резко обернулся к нему Сивков. – Кабы мужики у меня были... – И возчику: – Я спрашиваю, не распряг?

– Не поеду я, Егор Петрович, – глухо проговорил Федор. – Супротивник он мой клятой, не то не знаешь. Не поеду и все тут.

– Поедешь! – сверлил Карякина беспощадный взгляд фронтовика. – Некому больше, не баб же мне отряжать.

– Пущай кто хочет.

– Ну, во-олк! На фронте и то убитых из-под огня выносят... Да ты знаешь, что я с тобой могу сотворить – по военному-то времени?! Чтоб одна нога тут, другая там, вот тебе весь сказ!

Счетовод настороженно таращился то на председателя, то на Карякина, который зло покряхтывал, терзая в руках собачий капелюх. Выхода у него никакого, надо подпоясываться за покойником.

Не глядя больше на возчика, будто его уже нету, председатель сел за стол, долбанул пером в чернильницу и замер, силясь вспомнить, на чем остановился.

– Чего сидишь? – буркнул, не поднимая головы.

– Порох дашь?

– Привезешь – потолкуем. Точка. – И снова долбанул в чернильницу.

– Ладно, растуды вас сюды! – хлопнув себя по коленке, поднялся Федор. – Доставлю упокойничка, порадую сердчишко. – Он вроде как повеселел. – Да кабы еще хромку прихватить – по такому-то случаю.

И вышел, хлопнув дверью.

– Дьявол бесстыжий! – взъярился вслед ему счетовод. – Ни чести в нем, ни совести, в дьяволе. Подумать только – век провековал с черной памятью, дак еще мертвому спуску не дает. Нутро, говорит, вынул. Сам-то как душу Мирону мотал!

– Уж мотал, так мотал, – задумчиво отозвался Сивков, оторвавшись от бумаги. Вздохнул: – Дорогонько Дарья ему стала. Так что ты, Спиридоныч, не увози чужих невест.

– Х-хы! – криво усмехнулся счетовод. – Мои невесты, Егор Петрович... – Он почти не глядя откинул на счетах пять костяшек, – полвека назад кончились.

Ильичевцы сказывали: кто-то из ихних видел, как ввечеру на Анну-зимнюю волчья стая чуть не в два десятка бедовых голов затравила шатуна.

Хилый с осенней недокормицы, изодранный в клочья медведь в гибельной безысходности рвался к человечьему жилью, как к последнему спасению. Волки висли на его загривке, на гачах, с визгом разлетались от костоломных ударов лап, снова кидались, роняя на снег хлопья голодной слюны. Временами отставали, чтобы в минуту разнести на кровожадных клыках собрата с перебитым хребтом – закон волчьей стаи. Недотерзав, пускались в погоню за слабеющим шатуном...

Тайга содрогнулась от смертного рева, который быстро гас, тонул в остервенелом многоголосом рычании. Серые потом долго и люто грызлись за лучшее место возле дымящейся туши гулливого лесного барина.

Волки лютовали не первый год. За войну столько их расплодилось, что тайгой уже не могли прокормиться. Окажись, положим, шалавая псина за селом да без хозяина, потуда ее и видали. Может, только летом какая-нибудь ягодница набредет на обглоданные мослы с отрёпками сухожилий да клочьями шерсти. «Свят, свят! – скажет. – Чур меня!» И прочь от проклятого места, страшливо озираясь на темные еловые дебри.

Федор Карякин, понятное дело, лукавил. Он не дурак, чтоб без пороха за сеном ездить. Пороху ему пока что не занимать, не из тех он безделушников, которые без ружейного припаса зиму зимуют. Но коль даровое от колхоза светит, чего ж зевать? Вернется с покойничком, поднажмет на председателя и вымотает пачку-другую. Да и свинца бы шматок не мешало...

Пора, давно уж пора ему к тайной приваде сходить. Межлунье минуло, теперь ночью на солончаке хорошо видать сторожкого зверя. На прошлой неделе Федор уже наведывался на свою заветную полянку в Сафроновом распадке. Снег там выбит копытами сохатых до самой земли. Лакома та землица и оттого гибельна для любой, хоть и самой всполошливой, твари. А лосятина нынче дорого идет, золотые нынче сохатые. Обосевший-оголевший да изголодавшийся за войну народец последнюю рубаху скинет за лосиный мосол, святых с божницы отдаст за вонючую требуху. Ох, не зря Федор Карякин загибался под мешками лизунца, таская его в далекий распадок. Не лизунец – золото таскал. Федор уж наберёг кой-какой лихвы на достатную старость. А она, стерва, не за горами – старость-то, в затылок дышит студёно.

Но сейчас Федоровы думки не держались на даровом порохе и достатке, который дуром к нему прет. Не думалось даже о председателевой угрозе: а ну и правда застукает, когда он, Федор, с воза колхозное сенцо к себе в ограду перекидывает! Ночки темные, да глаза-то у людей вострые...

Мысли перескакивали на Мирона.

«Кончился, кончился, – билось в голове веселой пташкой. – Слава тебе!.. Ах, кабы еще от моей руки, чтоб последнее слово в глаза ему выплюнуть! Да уж ладно. Ладно уж, Мирон Аверьяныч, я добрый, отпускаю тебе этот последний грех – что ты без меня скапустился».

Опомнившись, Федор начинал ерзать в санях и мелко креститься: «Прости мя... не своим грехом грешен – Мирохиным...».

Малоезженая санная дорога змеилась по старым вырубкам. Места эти прозорные – далеко видать. Потому мерин без боязни размахался по дороге. Но скоро будет широкая лощина, а за ней начнется непролазное заболоченное чернолесье. В какие времена прорубали сквозь него дорогу да гати мостили, теперь и старики не упомнят. Чай, немало поту горючего пролито, не один, поди, хребет трещал. Этот заколоделый, намертво заложенный вековым буревалом ёрник и летом-то при ясном солнышке пугает путника своими причудными корягами да выворотинами, похожими на вставших дыбом медведей, на выползающих из-под корневищ лешаков и прочую лукавую нежить.

А зимой вовсе каждый старается побыстрее проскочить аховое место. Сказывают, в таком гибельном дурнолесье ближе к Анне волки стадятся.

У Федора по хребтине знобкие мураши погуляли. Потянувшись рукой назад, нащупал под рядниной ружейный приклад.

– Ничо-о, – пробормотал, сторожко озираясь и кутаясь в тулуп. – Федор Никодимыч не робкую душу носит. Но-о!

Иззябшийся за день-деньской мерин охотно пустился втрусок, хотя из Звонцов выехал без желания, то и дело кося глазом на хозяина: куда, мол, нелегкая нас гонит на ночь глядя?

– Ты на председателя косоурься, – бросил ему Федор. – Да на Мироху-упокойничка, дери его на том свете крючьями. Не мог, понимаешь, по-людски скапуститься, по утрянке, к примеру, растуды его сюды.

Статочное ли дело – смертоубийство? Этот липучий до муторности вопрос Федор Карякин решал, почитай, всю жизнь – с того самого распроклятого дня, с того часа, когда отец влетел во двор и хрипло гаркнул ему, будто кнутом по спине полоснул:

– Р-рохля! Р-рохля вислоухая!

Федька как раз набивал шину на новое тележное колесо – покос на носу.

– Чего лаешься, бать? – опешил он.

– Чего?! – озверело сопел отец. – Глянь – чего! – И заорал, выпучив глаза: – Выдь, говорю, за ворота, пентюх! Не на твоих соплях девку держать!

Метнулся Федька на улицу и увидел: далеко, уж за околицей, по дороге на Ольховский починок во весь опор летит чубарый конь, запряженный в кошёвку. А в ней, в кошеве этой, Дашка с Мироном. Детина знай нахлестывает коня, а девка средь бела дня льнет к выбеленной солнцем солдатской гимнастерке Мирона, и видно, что совсем она голову потеряла. Чубарый взомчал кошёвку на пригорок, махнул по нему вскачь – и пропало, будто наколдованное видение, только пыль со знойным маревом мешается.