Читаем Волга-мачеха онлайн бесплатно

Колбасьев Сергей Адамович

Волга-мачеха

1

- Который здесь командир?

Валерьян Николаевич опустил книгу и взглянул на человека, стоявшего в дверях кают-компании. Матрос, но не свой. Форменный бушлат, серая ушастая шапка, а лицо скуластое и чужое.

- Я командир. Что случилось?

Чужой подошел к столу и сел, не снимая шапки. Откинувшись на спинку стула, долго, не мигая, осматривал командира, а потом развешанные по стенке картинки. Преимущественно это были английские девушки.

Молчание не всегда приятно. Судовой минер не выдержал, кашлянул.

- Кашляете? - неодобрительно спросил вошедший.

- Кажется, да, - ответил минер и, по-птичьему скосив голову, добавил: Холодно на вас, гражданин, смотреть. Очень уж вы закутаны: бушлат, шапка и тому подобное.

Человек в бушлате усмехнулся, но шапку снял. У него был квадратный, коротко остриженный череп.

- В чем дело? - спросил Валерьян Николаевич.

- А в том, что меня назначили к вам комиссаром.

Комиссар - это последнее изобретение. Кажется, более опасное, чем председатель судового коллектива. У него какая-то полнота власти в каких-то нежелательных случаях. Валерьян Николаевич привстал и негромко сказал:

- Очень приятно. Моя фамилия Сташкович.

- Насчет приятности посмотрим. - Комиссар откинулся на спинку стула. - Моя фамилия Шаховской.

- Из княжеского рода? - осведомился минер.

- Нет, - точно сплюнул, ответил комиссар и всем телом повернулся к минеру. Этот белобрысый офицерик с улыбочкой ему не нравился. - А вы здесь что делаете?

- Чай пью, с вашего разрешения.

- Это наш минный специалист - товарищ Сейберт, - вмешался командир. Странно называть Сейберта товарищем, но этого требует дипломатия. - А вот товарищ Зайцев - наш механик. Штурман и артиллерист сейчас, к сожалению, на берегу.

Из-за пустяков шуметь не приходится. Комиссар встал.

- Знакомиться на деле будем. Меня из Нижнего прислали. За вами. Больно медленно ползете.

- Скорость от нас не зависит. Сами знаете, идем на буксирах. - Командир развел руками. - Идем по шестнадцати часов в сутки, а больше нельзя из-за темноты.

- Когда снимаемся?

- Около шести. Раньше не стоит.

- Ладно. - Комиссар взял со стола свою ушастую шапку и медленно ее натянул. Завязал тесемки и, не прощаясь, вышел. Гулкими шагами прошел по трапу, а затем по железной палубе над самой головой. У него была тяжелая походка.

- Веселый мужчина, - сказал Сейберт, но никто ему не ответил. Механик был настроен совершенно безразлично, а командир барабанил пальцами по столу и озабоченно рассматривал свою руку.

За бортом тихо плескалась вода. Издалека доносилась гармоника. Потом смех и визг. Это команда организовала на берегу бал - танцы с девицами из соседней деревни.

- Александр Андреевич, - сказал наконец командир.

- Есть, - отозвался Сейберт.

- Я попрошу вас держаться корректнее с нашим комиссаром и впредь воздерживаться от мальчишеских выходок,

- Есть держаться и воздерживаться, Валерьян Николаевич.

Командир с силой провел рукой по лбу и, облокотившись на стол, закрыл глаза. Он был очень утомлен. Ему пришлось дожить до дня, когда офицеры потеряли уважение к старшим.

Штурмана "Достойного" звали Вавася.

Звали так, во-первых, потому, что он был Василием Васильевичем, во-вторых - чтобы отличить от Васьки Головачева, судового артиллериста, но главным образом потому, что он заикался. Сейчас он был сильно взволнован и судорожно путал слоги.

- Ко-ко-кок, - сказал он наконец.

- Может быть, гонокок? - предположил Сейберт.

- Да нет! Ко-кок! - возмутился Вавася и разъяснил, что кок не хочет резать петуха.

Того самого петуха, которого он в деревне выменял на галстук. Тот самый кок, которому он подарил старые штиблеты, заявляет, что это не его дело. Его дело - командные щи! Не собирается за господами ухаживать! Сукин кок!

- Формальное отношение к службе, - заметил Сейберт.

- Петуха все-таки нужно зарезать, - сказал механик Зайцев. Его интересовала практическая сторона вопроса.

- Правильно, товарищ Кроликов. Иначе он не захочет сидеть в кипятке, и мы не сможем сварить из него суп.

- Дурак! - с неожиданной четкостью сказал Вавася.

- Василий Васильевич, - голос Сейберта стал сухим и деревянным, - прошу вас держаться корректнее и впредь воздерживаться от мальчишеских выходок.

Дверь в каюту командира внезапно и бесшумно закрылась. Сейберт улыбнулся.

- Петуха надо зарезать, - повторил Зайцев.

- Совершенно справедливо.., Кто здесь младший? Мичман Федосеев, Василий, возьмите наган и, выйдя из помещения, умертвите птицу. Цельтесь в голову. Чтобы избежать кровопролития на верхней палубе, рекомендую сесть на отвод над любым из наших винтов.

- К свиньям! - запротестовал штурман. - Сам иди!

- Нет, сердце мое, пойдешь ты. Ты дежуришь по кораблю.

- Да! Ты дежурный по кораблю, - подтвердил Зайцев.

Вавася, вздохнув, пошел за наганом. Ему очень не хотелось стрелять петуха, но делать было нечего. Неписаный устав кают-компании "Достойного" возлагал на дежурного по кораблю несение обязанностей одной прислуги. Устав считался с тем, что дежурному больше делать было нечего.

За закрывшейся дверью по-куриному прокудахтал петух, которого Вавася взял за ноги. Потом над головой прогремел штуртрос. Положили руля и, надо думать, как раз вовремя, потому что под правым бортом зашипел песок.

- Полдюйма под килем, - пробормотал Сейберт и задумался.

Старые штурмана желали друг другу полдюйма воды. А теперь наплевать, хоть полтонны камней. Странное дело: оказывается, можно привыкнуть даже к ударам о грунт. К ударам, от которых сосет под ложечкой и приходят в голову разные мысли... Это потому, что за похфД их было больше, чем бывает за двадцать кампаний. Их даже перестали считать и отмечать в вахтенном журнале.

Расплющив папиросу в пепельнице, Сейберт покачал головой:

- Идем запускать примус, механик. Он по твоей, механической части.

3

В самой корме миноносца - канцелярия. В ней глухо гремит рулевой привод и густо плавает махорочный дым. В ней жарко от парового отопления, от чая и от разговоров.

- Какие вы, к чертовой матери, большевики? - возмущался комиссар. - Чего делаете? Жоржиков в команде развели, - только танцевать могут. А офицеры один другого лучше, и вы им оружие оставили. Видал дураков!

- Не серчай, комиссар, - отозвался высокий, до самого подволока, комендор Матвеев, - брюхо заболит.

- Нет, ты скажи, чего вы делаете? На фронт идете, а команда у вас без информации. Бессознательными баранами, вот что! Куда такие годятся?

- Пригодятся, - не вынимая трубки изо рта, ответил Миллер, председатель судового коллектива. - Когда надо, пригодятся. А какая у нас самих информация? Что рассказывать? Плывем по воде, ничего не видно. И собирать негде. И некогда на походе.

- Разговорился. Завтра соберешь в носовой палубе - и все! - Комиссар скрутил козью ножку, старательно ее облизал и засыпал крупной махоркой. Братва, конечно, хорошая, а только погорячиться нужно. Чтобы пару прибавить перед фронтом. И кстати вспомнил: - Что за гусь Сейберт этот самый?

Но коллектив ничего определенного сказать не мог, Сейберт только с похода. Молодой, конечно, и, говорят, невредный.

- Знаю этих молодых! - вспылил комиссар. - Один такой невредный всю зиму морду мне бил в экипаже. Бил, сукин сын, так, чтоб другие не видели. Смотри, председатель, продадут господа офицеры! Измена сверху!

Председатель вынул изо рта трубку и взглянул наверх. Наверху тяжело качались сизые тучи, и сквозь них белела пробковая обшивка. Нет, бояться не приходится. Некого бояться.

И вдруг из-за туч ударил короткий выстрел.

Комиссар, вскочив, сразу бросился к трапу. Но на трапе уже висел Матвеев. Почему не лезет наверх? Не открывается крышка входного люка? Неужели вправду измена?

- Навались, Семка! - кричал Миллер.

- Рано орешь, - пробормотал комиссар, но на всякий случай незаметно расстегнул кобуру. - Не маленький, и без тебя навалится.

Снизу Матвеев казался еще больше, чем был на самом деле. Темный от натуги, он обеими руками уперся в крышку.

Крышка вдруг отскочила, а наверху кто-то, крича, загремел на палубу. Потом, тяжело выскочив, рухнул Матвеев.

Комиссар схватил аккумуляторный фонарь, - наверху было темно. Трап в пять ступенек показался очень высоким, а комингс люка чуть не ухватил за ногу. Свет белым пятном скользнул по палубе и лег на дикое, сплошь окровавленное лицо Матвеева. Он неподвижно лежал на боку с вытаращенными глазами и вытянутыми вперед руками.

Комиссар выхватил револьвер и шагнул вперед. Фонарь, качнувшись, открыл второго человека. Он был тщедушен и зажат огромными руками комендора Матвеева. Это был штурман.

Жмурясь от яркого света, он мотал головой и пробовал заговорить.

- Я его держу, - с расстановкой сказал Матвеев.

- Отпусти его. Вот что, - приказал комиссар.

- П-петух,- садясь, выговорил штурман. - П-при-стрелил петуха.

Действительно, между ним и Матвеевым лежал безголовый белый петух.

- Почему люк не открывался?

- Я с-сидел...

Комиссар отвернулся и посмотрел в темноту. Скоро станут на ночевку. А ругаться теперь нельзя. Подумают, что со страху.

- Кушайте на здоровье! - Махнул рукой и ушел в канцелярию.

Штурман, сидя, обтер руки о штаны и вдруг беззвучно рассмеялся.

Кур, петухов и всякую домашнюю птицу перед приготовлением опаливают. Делается это для уничтожения остатков пуха, и механик вспомнил, как в детстве наблюдал за своей матерью. Она перед плитой палила кур на газете.

Однако на миноносце жечь газеты негде. Поэтому механик обратился к Сейберту:

- Петуха надо опалить.

- Бесспорно, - согласился Сейберт. - Иначе суп будет с перьями.

- Но как его опалить? - удивился механик.

- Для этого существует автоматическая опалитель-ная машина Сейберта. Учил в школе?

- Не учил, - признался механик.

- Слушай: петух подвешивается на веревке за одну из задних конечностей. Под влиянием силы тяжести веревка раскручивается, отчего петух приобретает медленное вращательное движение. Соответственно подставленным примусом поверхность его равномерно опаливается. Понятно?

- Понятно. - И механик из шкафа достал веревку.

- Учись, механик, учись, - ласково сказал Сейберт и ушел из крошечной буфетной в кают-компанию. Прогнал штурмана обрабатывать петуха, а сам вместо него разлегся на диване.

Штурман выругался, но против службы не пошел. Дежурному по кораблю надлежит потрошить петухов, если таковые имеются в меню,

"Любезная сестра, - писал Сейберт. - Подобно трем каравеллам Колумба, мы идем в новый мир медленно, трудно и много дней.

Ночами стоим у пристаней, у баржей или у берега и всюду встречаем примечательное местное население. Туземцы здешние, как во дни великих мореплавателей, склонны к меновой торговле. В этом занятии особо преуспевают их жены. Они неблагожелательны и лукавы; за коробку спичек - яйцо, папирос не надо - потому баловство, а за такое полотенце тебе не то что куру - воробья не дадут.

Взрослые мужи дружественны и ребячливы. Ребятишки же, напротив того, серьезны, как финны на свадьбе.

Иные жители приходят к миноносцам с мыслями другого порядка. Много рассказывают о чехах и белых, и мне, сестра моя, эти разновидности человеческой породы сильно не нравятся..."

- Х-харчи! - сказал из-за приоткрывшейся двери голос штурмана.

- Есть харч! - отозвался Сейберт и положил ручку.

6

В эту ночь стояли у баржей, высоких и длинных, с бородатыми баржевиками, с запахом смолы и сырой гнили, - "Достойный" поодаль впереди, "Дельный" и "Деятельный" сзади борт о борт.

Над черной Волгой черное небо и холодный ветер. Огни в селе на том берегу и слабо освещенные миноносцы. В носовом кубрике смех и балалайка, - чего грустить морякам? А на берегу истошный собачий лай, темень, дичь и пустота.

Это очередная ночь на походе. Это отдых.

Штурман черным силуэтом возник в освещенном квадрате кают-компанейского люка. В руках его желтым отсветом блестел пузатый супник.

Когда глаза привыкли к темноте, штурман осторожно подошел к подветренному борту и одним взмахом выплеснул супник. Петух и суп сплошной массой шлепнулись в воду.

- Чего с супом? Зачем вылил? - спросил из темноты голос комиссара.

- Готово! - ответил штурман. - Желчь!

- Какая такая желчь?

И штурман пространно и яростно объяснил, что в каждом петухе имеется желчный пузырь, что давить его никак нельзя, что механик - дурак, и сам он, конечно, ни при чем. (Штурман в кают-компании выслушал много нелестного, был виноват, а потому вдвойне раздражен.)

- Хороший суп вышел? - обрадовался неожиданный голос кока. В нем было злорадство и была язвительность, которых штурман не выдержал.

Он плевался в темноту, и брань его, заикаясь, походила на пулеметный огонь. Он остановился только когда выпустил всю ленту.

- Здорово! -И комиссар расхохотался. То, что он услышал, было настолько необычно, что он забыл рассердиться.

7

В Нижний Новгород революция пришла эшелонами, составами снарядов, матросскими фуражками и управлением военного порта. Город притих и, ничего не понимая, озирался, а внизу у Волги шла яростная, небывалая работа.

Из Сормова приходили странные суда: будто свои буксиры, но перекрашенные и с чужими именами. На них в круглых башнях из листового железа стояли полевые трехдюймовые пушки, и от этого они приобретали новую, недобрую значительность.

Сверху появились балтийские миноносцы: низкие, темные и четырехтрубные, подлинные морские змеи. Они были ненасытны и беспокойны: отбирали себе весь лучший уголь и всех лучших рабочих на вооружение. Вооружались круглые сутки, по ночам освещаясь страшной силы лампами. Слепили город, пробуя прожектора.

В Нижнем была последняя приемка материалов и боеприпасов и последний бал. С девицами в высоких ботинках, черных коротких юбках и в белых с синими воротниками матросских форменках. С чаем и леденцами в буфете, с задыхающимся в жаре духовым оркестром и танцами, горячими и головокружительными.

Из Нижнего выходили на буксирах. Пробу механизмов заканчивали на ходу. Выходили на рассвете, но весь берег чернел толпой, и вся река звенела гудками провожающих пароходов.

Выходя, коротко прощались лающими сиренами.

8

Валерьян Николаевич Сташкович ходил по мостику и старался внушить себе, что командует своим миноносцем, но из этого ничего не выходило.

Он, конечно, был командиром "Достойного" и даже старшим в группе. В этом сомневаться не приходилось, - он шел головным. Но все-таки отряд вел не он, а лоцман облезлого колесного буксира.

Хорошо идти на буксире несколько часов - это отдых. Можно идти дня два-три - это скучно, но спокойно. Но тридцать два дня... Валерьян Николаевич пожал плечами и остановился перед ящиком для карт. В нем вместо честной морской карты с привычной сеткой глубин и карандашной прокладкой лежало извилистое изображение голубой колбасы. Экая пакость!

Трудно идти на буксире. Особенно не зная, куда тянут и зачем.

Чехи, белые, Кама, Каспий? Но об этом Валерьян Николаевич думать не любил.

Солдат идет, куда ему приказывают.

Это была испытанная формула. Она отлично вела себя в германскую войну: Владимир с мечами и бантом, благоволение начальства и прозвище Лихой Сташкович. Прозвище, может быть, полуироническое, но лестное. Вызванное завистью к успехам по службе.