Читаем Вокруг крючка онлайн бесплатно

Михаил Александрович Заборский — писатель трудной и своеобразной судьбы. Он в жизни перепробовал не одну профессию: клеил афиши, был слесарем, служащим, водил самолеты, а в сорокалетием возрасте пошел учиться в Плановую академию, окончив которую, стал преподавателем экономических дисциплин.

Каждый отдыхает после работы как умеет. Заборский лучшим видом отдыха считает рыбную ловлю. Он рыболов завзятый. Дотошно, по-аксаковски изучил он все тонкости этого увлекательного занятия. Именно рыбная ловля, знакомство с неутомимым и веселым обществом энтузиастов этого спорта, влюбленность в родную природу и сделали Заборского писателем.

Заниматься литературным трудом он начал не так Давно. Его рассказы и очерки, появлявшиеся на страницах газет и журналов, обращали на себя внимание мягким, неназойливым юмором, очень народным по тону, светлыми описаниями простых людей и мирных пейзажей, выразительным языком.

И вот перед нами книжка новых юмористических рассказов «Вокруг крючка». Рыбная ловля не однажды привлекала юмористов обилием непридуманных комических эпизодов и ситуаций. Здесь Заборский вносит свой посильный вклад в юмористическую литературу.

Второй раздел книги — «Приключения деда Стулова» — состоит из рассказов, объединенных центральной фигурой героя — пожилого калининского колхозника. Отрадно видеть, что дед Стулов — это не подражание прижившимся на страницах журналов «рождественским» паточным старичкам, какими привыкли изображать сельских жителей почтенного возраста некоторые авторы, не знающих деревни. Заборскому удалось создать глубоко индивидуальный образ старика-колхозника. Обладая типичными чертами русского самобытного характера, дед Стулов оказывается всюду только самим собой — лукавым жизнелюбом, не чуждым древних сельских обычаев и вместе с тем искренним патриотом колхозной деревни.

Пожелаем доброго пути в нашу литературу автору этой книги, бывалому, интересному человеку Михаилу Александровичу Заборскому.

…Несмотря на преклонный возраст, она упорно сохраняла легкомысленную канареечную окраску, неистребимую от длительного воздействия воды, солнца и ветра. Словно старые боевые шрамы, были разбросаны по этой первородной желтизне заплаты: большие, средние, маленькие. И каждая из них хранила свою трагедию.

Она совершала очень мало движений поступательных и значительно больше вращательных, уподобляясь детской игрушке, известной под названием «волчок».

При малейшем дуновении ветра она устремлялась вперед со скоростью торпедного катера. Любые попытки ограничить ее движение обрекались на неудачу.

Но это совсем не означало, что она вела себя паинькой в штилевую погоду. Много хитрости требовалось затратить в самое тишайшее безветрие, чтобы не оказаться нахлобученным тем, на чем вы только что двигались по воде.

Герой наш, купивший это чудовище в Москве, на архаическом Птичьем базаре, с достоинством именовал свое приобретение «импортом», а находясь в благодушном состоянии, — «Берточкой».

«Берточка» (речь идет о надувной резиновой лодке иноземного происхождения) была знаменита еще тем, что требовала периодической подкачки. И пока действовал ручной, похожий на распяленную лягушку насос, «Берточка» в изнеможении рыдала. То был почти очеловеченный стон через крепко стиснутые зубы:

«Ых! Ых! Ых! Ых!..»

Далеко по воде неслись эти жалобы, вызывая разнообразные реплики со стороны многочисленных зубоскалов, комфортабельно расположившихся в устойчивых деревянных лодках и с неизменным интересом ожидавших приближения «Берточки» и ее владельца:

— Ты бы на ней череп с костями намалевал. Как у нас на трансформаторной, — советовали ему.

— Замечай, ребята! Гы-ы! Он ей опять пневмоторакс делает!

— А что, Максимыч, не слыхал — страхование жизни не подешевело?

А Максимыч невозмутимо восседал, опираясь на студенистые бока этой удивительной представительницы «плавсредств» и поглядывая вокруг через выпуклые чечевицы очков в массивной железной оправе. Краснолицый, точно вечерний небосвод перед ветреным днем, с ежикообразной седой щетиной, толстыми губами, к углу которых прилип потухший окурок, в форменной выгоревшей фуражке и плаще из серебристого перкаля, он, скрючившись, подвигался вперед, отталкиваясь от воды коротышками-веслами, смахивающими на теннисные ракетки. Наконец Максимыч притормаживал «Берточку», расправлял плечи, концы его губ начинали медленно ползти к ушам, и он, сотрясая воздух, приветствовал окружающих:

— Не стая вор-ронов слеталася!

Это была дань вежливости, не нуждавшаяся в последующей расшифровке.

Следует заметить, что жизненные интересы Максимыча расчленялись как бы на две половины. Давно миновав пенсионную ступень, он продолжал работать диктором на железнодорожном вокзале.

Энтузиаст транспорта, Максимыч не представлял себе существования вне станционной сутолоки, за которой скрыта кропотливая работа слаженного коллектива. В этой слегка припахивающей жженым угольком атмосфере, среди мерцания сигнальных огнен, под ритмическое постукивание колес и пронзительные трели свистка «главного» протекала длинная жизнь нашею героя. Патриарх большой разросшейся семьи, изведавший не одну транспортную профессию, он привил свою кровную любовь к «железке» многочисленному поколению.

Влюбленность в работу дружелюбно уживалась в Максимыче с увлечением рыбной ловлей. С юности он проводил досуг на берегах извилистой речушки, находившейся неподалеку от станции. Рядом с вокзалом среди искривленных временем, но еще плодоносных яблонь был и домик Максимыча, где мягко поскрипывающие двери всегда были гостеприимно открыты для друзей и единомышленников.

Вряд ли кто лучше Максимыча изучил местные рыболовные угодья. До последних пор он оставался регулярным посетителем большого водохранилища, которое любители в тот памятный сезон посещали особенно охотно. Этот высокий интерес имел свое объяснение. Дело в том, что среди обычных обитателей водоема — пучеглазых ершиков, красноглазых плотвичек да щурят, не превышавших размером плотницкого карандаша, в здешних водах неожиданно появилась Великая щука…

Однажды в июльский полдень мы сидели, устремив усталые взгляды на неподвижные поплавки. Великолепная тишина царила вокруг. По случаю жары рыба не клевала. И когда кое-кто уже потянулся сматывать удочки, вдруг послышался многозначительный звук — будто бы по воде ударили с размаху большой мокрой тряпкой.

Все, точно по команде, повернули шеи и увидели, как от ближнего островка расходятся широкие круги потревоженной воды. А спустя секунду, изогнувшись наподобие бумеранга, из небольшой лагуны вылетела метровая рыбина. Не рассчитав прыжка, она плюхнулась на травянистую мель, явив изумленным зрителям желтоватое брюхо, сплюснутую голову и широко разинутую пасть. А еще через мгновение щука исчезла, оставив нас в состоянии блаженной растерянности.

— Ручаюсь за восемь килограммов! — сказал сосед по лодке, утирая платком внезапно захолодевшую лысину. — В тысяча девятьсот двадцать втором году у меня точно такая же сорвалась. Родная сестра… Ей-богу!

С этого, собственно, и началось. Появление Великой щуки ознаменовало наступление новой спортивной эры.

Появились лесы, способные выдержать тихоокеанского тунца, и крючки, на которых с успехом можно было вывесить говяжью тушу. Заново грунтовались и красились поплавки. До предельной остроты оттачивались багры. С тысячью предосторожностей на водоем транспортировались самые завлекательные живцы. Вопрос об этичности поведения Великой щуки дважды обсуждался в президиуме рыболовного общества. Круглые сутки по берегам водохранилища дымили костры и белели палатки. Преследование возмутительницы спокойствия начиналось всерьез.

Меж тем близилась осенняя пора. Подмосковные рощи оделись в багрец и золото. В прозрачном воздухе потянулись нити паутины, засвистели крылья уток. Холодала вода, повышался аппетит подводных обитателей, крепли надежды чающих рыболовов. Шел ядреный сентябрь — месяц рыжиков, клюквы и неистового щучьего жора.

Утро, в которое произошло событие, оставившее неизгладимый след в местных рыболовных анналах, выдалось тихое и туманное. Впрочем, туман был бы весьма неубедительным определением для той густой сметаны, в которую окунулась окрестная природа. Часа два мы провели в томительном ожидании, но когда стало окончательно невмоготу, сели в лодку и двинулись вперед, напрягая в памяти все свои знания по слепому кораблевождению.

И вскоре убедились, что не являемся одинокими. Туман был полон звуков: скрипели уключины, где-то позвякивали ведра, гремели цепи, повсюду раздавалась перекличка неугомонных чудаков, охваченных единой всепоглощающей страстью. Великая армада рыболовного воинства рассеивалась по широким просторам завуалированного водоема.

Мы находились в превосходном настроении, ибо каждый рыболов-любитель с утра нафарширован надеждами на успех не менее плотно, чем жареный лещ гречневой кашей. Да и вечер обещал приятную встречу: Максимыч пригласил нас к себе на день рождения.

— А кой тебе годик? — с шутливым пафосом продекламировал один из приглашенных.

Новорожденный вместо ответа многозначительно пощелкал себя указательным пальцем около кадыка; после чего всякий отказ от визита граничил бы с явной бессмысленностью.

Конечно, мы заготовили и подарки: латунный портсигар с изображением меланхолической хищной птицы и шелковое кашне экзотической расцветки. Кроме того, было заключено джентльменское соглашение, по которому все трофеи сегодняшней рыбалки поступали на пополнение праздничного стола.

— А что, черт возьми, если нам-таки удастся заполучить Великую щуку?! Уж мы бы сумели уберечь тайну до последней минуты! Вот был бы сюрприз!

— Наверно, переживает бедняга! — сказал приятель, нажимая на весла, что по сути было совершенно ни к чему, так как нужное направление давно было безнадежно потеряно. — А сегодня его старуха разве на речку отпустит?.. Нет, брат! В такие дни жены с самого утра силу забирают… По себе знаю!

Но тут, словно категорически отвергая вынесенное соболезнование, из глубины тумана раздались знакомые всхлипы:

«Ых! Ых! Ых!»

И вдруг оборвались они так же внезапно, как и возникли. Только мы, обнадеженные близкой встречей, еще долго кружились из стороны в сторону, пытаясь определить, в каком направлении находится источник звуков.

— Хватит! — с сердцем сказал приятель, опуская весла. — Теперь я окончательно не понимаю, куда заехали. Давай-ка покурим.

Но не успели мы сделать по затяжке, как слабый порыв ветерка пахнул на нас знакомым запахом одеколона «В полет!», отличавшего посетителей вокзальной парикмахерской с той же безошибочностью, с которой пряный рассол отличает маринованную кильку. Затем что-то зашипело, словно впопыхах выключаемый примус, и, наконец, где-то неподалеку в воду обрушилось тяжелое тело. Большая волна заколыхала наш ялик.

Дальнейшие события представляли собой сплошную фантасмагорию. Кто плавал на лодке в тумане, знает, как увеличиваются в представлении близкие предметы. Жалкий побег осоки соперничает со стеблем добросовестно вымахавшей кукурузы, блюдечко кувшинки расползается до размеров раскрытого зонтика, а какой-нибудь ольховый кустик напоминает декорацию помещичьей рощи на сцене оперного театра. Вот почему бакен внезапно вынырнувший из плотной массы тумана, справедливее всего было бы сравнить с гигантским колоколом, приводящим в восхищение многочисленных экскурсантов Московского Кремля. И самым удивительным оказалось то, что бакен раскачивался…

Только подогнав ялик вплотную, мы выяснили причину этих колебаний. По грудь в воде, уцепившись обеими руками за скользкую, обросшую зеленой слизью крестовину, барахталась знакомая фигура в серебристом плаще. Максимыч с напряжением поднял голову, и его очки, точно взбрызнутые дождем автомобильные фары, направились в нашу сторону. И при всем этом ни слова о помощи, ни единого звука не проронили его сомкнутые уста. Клянусь, мы струхнули в этот момент. Время от времени бедняга судорожно дергал подбородком, как бы указывая на что-то находящееся впереди. И тут мы ахнули. В стиснутых зубах нашего друга бульдожьей хваткой был зажат конец толстого жерличного шнура, резавшего воду в разных направлениях. Все разъяснилось молниеносно. Спустя мгновение охотник, удерживающий свою добычу столь удивительным образом, был благополучно водворен в ялик. За ним последовала Великая щука. А потом мы подобрали вокруг места аварии все то, что еще обладало способностью плавать и что нам позволил подобрать туман. Увы! «Берточки» не оказалось среди найденных нами вещей.

…Из осенней экипировки запасливого рыбачка всегда можно выкроить подходящую одежонку на троих. Так без особого для себя ущерба мы собрали Максимычу сухую смену. В овечьей жилетке, шерстяных волосатых кальсонах и кустарных галошах красного цвета пассажир наш восседал на корме и яростно дымил папиросой. Между галош торчал здоровенный рыбий хвост с оранжевой окаемкой, шлепая которым Великая щука словно бы сетовала на свою роковую неосмотрительность. Туман постепенно уходил, разрываемый на клочья, гонимый усилившимся ветерком, и яркое осеннее солнце пробивалось, сквозь дымчатое, но уже голубеющее небо. День сулил выстоять золотой — погожий сентябрьский день. И все вокруг начинало казаться чудесным… Эх, если бы не эта злополучная «Берточка»!

— Кор-ренным по импор-рту! — горько выдавил потерпевший и недружелюбно покосился себе под ноги: Максимыч явно не разделял общего праздничного настроения.

Меж тем сенсация неведомым образом быстро распространилась по водохранилищу. Лодки подчаливали к нам одна за другой, и каждый спешил возможно обстоятельнее удовлетворить свою законную любознательность. Максимыч, в силу характера не расположенный к излишней болтливости, вскоре же ослабел от многочисленных интервью, и нам пришлось подменить его, что мы и сделали не без известной доли удовольствия:

— Нет, не утонул — вот он сидит… Да, поймали — вот посмотрите!.. Думаем, что килограммов девять… Да распорола лодку зубом, когда втаскивал… Ну, резина, сами знаете, не первоклассная. На жерлицу, поставили еще с вечера, подвязали к бакену… Нет, бакен цел… Нет, так и не нашли. (Тут на лицо потерпевшего еще больше наползали сумерки.) Думаем, что девять с половиной… Значит, по-вашему, если руки заняты, то и рыбу бросай? Странное рассуждение!.. Нет, зубы природные, на протезы он еще не переключался… Ну кто же ловит сейчас на карася? Только на плотву, дорогой товарищ, только на плотву!. Да, в порядке профилактики принял. Вместе с горячим чаем из термоса… Собирается фаршировать… Так, кажется, Максимыч? (Равнодушный кивок головой.) Да, с перцем и репчатым луком… Думаем, что около десяти килограммов… (И т. д. и т. п.)