Читаем Война и война онлайн бесплатно

Оглавление

1

Как горящий дом

II.

Это опьяняющее чувство

III.

Весь Крит

IV.

«Нечто в Кельне»

В.

В Венецию

VI.

Из которого Он выводит их

VII.

Ничего не взяв с собой

VIII.

Они были в Америке

Исайя пришел

Небеса печальны.

Я • ЛЮБЛЮ ГОРЯЩИЙ ДОМ

1.

«Мне уже все равно, умру ли я», — сказал Корин, а затем, после долгого молчания, указал на близлежащий затопленный карьер: « Это лебеди?»

2.

Семеро детей полукругом окружили его посреди железнодорожного мостика, почти прижимая его к ограждению, точно так же, как они сделали это полчаса назад, когда впервые напали на него, чтобы ограбить, то есть именно так, за исключением того, что теперь никто из них не считал нужным ни нападать, ни грабить его, поскольку было очевидно, что из-за некоторых непредсказуемых факторов ограбление или нападение на него было возможно, но бессмысленно, потому что у него, похоже, и вправду не было ничего, что стоило бы брать, единственное, что у него было, казалось, было какой-то таинственной ношей,

существование которого постепенно, в определенный момент безумно бессвязного монолога Корина — который, «по правде говоря», как они говорили, «был чертовски скучен» — стало очевидным, наиболее остро очевидным, на самом деле, когда он начал говорить о потере головы, и тогда они не встали и не оставили его лепетать, как какого-то недоумка, а остались там, где были, в позах, которые изначально намеревались принять, неподвижно сидя на корточках полукругом, потому что вокруг них стемнел вечер, потому что мрак, безмолвно опускавшийся на них в промышленных сумерках, ошеломил их, и потому что это застывшее немое состояние привлекло их самое пристальное внимание не к фигуре Корина, проплывшей мимо них, а к единственному оставшемуся объекту: рельсам внизу.

3.

Никто не просил его говорить, только чтобы он отдал свои деньги, но он не стал, сказав, что у него их нет, и продолжал говорить, сначала нерешительно, потом более бегло и, наконец, непрерывно и неудержимо, потому что глаза семерых детей явно напугали его, или, как он сам выразился, у него от страха скрутило живот, и, как он сказал, раз уж страх сжал его живот, ему непременно нужно было говорить, и, кроме того, поскольку страх не проходил — в конце концов, как он мог узнать, носят ли они оружие или нет, — он все больше погружался в свою речь, или, вернее, все больше погружался в мысль рассказать им все от начала до конца, рассказать кому-нибудь во всяком случае, потому что с того момента, как

что он тайно отправился в последний возможный момент, чтобы отправиться в путь

«великое путешествие», как он его называл, он ни с кем не обменялся ни словом, ни единым словом, считая его слишком опасным, хотя и так было мало людей, с которыми он мог бы завязать разговор, поскольку он до сих пор не встретил никого достаточно безобидного, по крайней мере никого, к кому бы он не относился с подозрением, потому что на самом деле действительно не было никого достаточно безобидного, а это означало, что он должен был быть осторожен со всеми, потому что, как он сказал в начале, кого бы он ни увидел, он видел то же самое, то есть фигуру, которая, прямо или косвенно, была в контакте с теми, кто его преследовал, кто был связан близко или дальне, но, безусловно, связан с теми, кто, по его словам, следил за каждым его шагом, и только скорость его движений, как он позже объяснил, удерживала его

«по крайней мере на полдня» впереди них, хотя эти достижения были привязаны к местам и случаям: поэтому он никому не сказал ни слова и сделал это только сейчас, потому что его гнал страх, потому что только под естественным давлением страха он отважился вступить в эти важнейшие области своей жизни, погружаясь все глубже и глубже, предлагая им все более глубокие проблески, чтобы победить их, заставить их встретиться с ним лицом к лицу, чтобы он мог очистить своих нападающих от тенденции нападать, чтобы он мог убедить всех семерых, что кто-то не только сдался им, но и, с его помощью, каким-то образом обошел их.

4.

Воздух был полон резкого, тошнотворного запаха смолы, который пронизывал все, и сильный ветер не помогал, потому что ветер, пронизывавший их до костей, только усиливал и взбивал этот запах, не в силах заменить его ничем другим; вся округа на несколько километров была пропитана им, но здесь сильнее, чем где-либо еще, потому что он исходил прямо из железнодорожной станции Ракош, из той еще видимой точки, где рельсы концентрировались и начинали расходиться, гарантируя, что воздух и смола будут неразличимы, из-за чего было очень трудно сказать, что еще, кроме сажи и дыма, входил в этот запах — состоящий из сотен и тысяч поездов, которые грохотали, грязных шпал, щебня и металлического зловония рельсов — и это были не только они, но и другие, более неясные, почти неразличимые ингредиенты, ингредиенты без названия, которые, несомненно, включали тяжесть человеческой тщетности, доставленной сюда сотнями и тысячами вагонов, пугающий и тошнотворный вид с моста на мощь миллиона воль, направленных на достижение одной цели, и, столь же несомненно, на мрачный дух запустения и промышленного застоя, витавший над этим местом и обосновавшийся в нем десятилетия назад, во всем этом Корин теперь пытался себя найти, изначально решив просто перебраться на другую сторону как можно быстрее, бесшумнее и незаметнее, чтобы сбежать в то, что он считал центром города, вместо чего ему в нынешних обстоятельствах приходилось брать себя в руки в холодной и продуваемой ветром точке мира и цепляться за любую случайную деталь, которую он мог различить, по крайней мере, на уровне своих глаз, будь то ограждение, бордюр, асфальт или металл, или казаться наиболее значительным, хотя бы для того, чтобы этот пешеходный мост, в нескольких сотнях метров от железнодорожной станции, мог стать проходом между

несуществующей по отношению к существующей части мира, образуя, таким образом, важное раннее дополнение, как он позже выразился, к его безумной жизни беглеца, мост, по которому, если бы его не задержали, он бы, не осознавая этого, бросился.

5.

Началось это внезапно, без предисловия, без предчувствия, подготовки или репетиции, в один конкретный момент его сорок четвёртого дня рождения, когда его поразило, мучительно и немедленно, осознание этого, так же внезапно и неожиданно, сказал он им, как и появление их семерых здесь, посреди мостика, в тот день, когда он сидел у реки, на том месте, где он и так иногда садился, на этот раз потому, что ему не хотелось возвращаться домой в пустую квартиру в свой день рождения, и это действительно было чрезвычайно внезапно, как его поразило, что, боже мой, он ничего не понимает, вообще ничего ни в чём, ради всего святого, вообще ничего в мире, и это было самым ужасающим осознанием, сказал он, особенно в том, как это пришло к нему во всей своей банальности, пошлости, на тошнотворно-нелепом уровне, но в этом-то и суть, сказал он, в том, как он в сорок четыре года осознал, каким глупым он казался себе, каким пустым, каким же он был совершенно тупым в своем понимании мира в эти последние сорок четыре года, ибо, как он понял у реки, он не только не понял его, но и вообще ничего не понял ни в чем, и хуже всего было то, что в течение сорока четырех лет

годы он думал, что понял это, хотя на самом деле ему это не удавалось; и это, по сути, было худшим из всего в тот вечер его дня рождения, когда он сидел один у реки, худшим, потому что то, что он теперь осознал, что не понял этого, не означало, что он понял это сейчас, потому что осознание своего недостатка знаний само по себе не было какой-то новой формой знания, на которую можно было бы обменять старое, а представлялось ужасающей загадкой в тот момент, когда он думал о мире, как он яростнее всего делал в тот вечер, едва не терзая себя в попытках понять его и терпя неудачу, потому что загадка казалась все сложнее, и он начал чувствовать, что эта загадка мира, которую он так отчаянно пытался понять, которую он терзался, пытаясь понять, на самом деле загадка его самого и мира одновременно, что они, по сути, одно и то же, к какому выводу он пришел до сих пор, и он еще не отказался от него, как вдруг, через пару дней, он заметил, что что-то не так с его головой.

6.

К этому времени он уже много лет жил один, объяснил он семерым детям, он тоже сидел на корточках и прислонился к ограждению на резком ноябрьском ветру на пешеходном мосту, один, потому что его брак был разрушен из-за дела с Hermes (он сделал жест рукой, как бы говоря, что объяснит это позже), после чего он «сильно обжёгся из-за страстной любовной связи» и решил: никогда, никогда больше не

он даже сблизился с женщиной, что, конечно, не означало, что он вел совершенно уединенный образ жизни, потому что, как пояснил Корин, глядя на детей, изредка встречалась женщина в трудные ночи, но по сути он был один, хотя оставались разные люди, с которыми он контактировал по работе в архиве, а также соседи, с которыми ему приходилось поддерживать добрососедские отношения, пассажиры, с которыми он сталкивался по дороге на работу, покупатели, которых он встречал во время походов по магазинам, завсегдатаи баров и так далее, так что, в конце концов, теперь, оглядываясь назад, он регулярно общался с довольно большим количеством людей, пусть даже и на самых незначительных условиях, занимая самый дальний угол общины, по крайней мере, пока и они не начали таять, что, вероятно, началось с того времени, когда он все больше чувствовал потребность потчевать тех, кого встречал в архиве, на лестнице дома, на улице, в магазине и в баре, прискорбной новостью о том, что он думал, что вот-вот потеряет голову, потому что, как только они поняли, что потеря не была ни фигуральной, ни символической, а настоящим лишением в полном физическом смысле этого слова, что, говоря попросту, его голова, увы, действительно будет отделена от шеи, они в конце концов бежали от него, как бегут от горящего дома, бежали толпами, и очень скоро все из них ушли, а он стоял один, очень похожий на горящий дом: сначала дело было просто в том, что несколько человек вели себя более отстраненно, затем его коллеги в архиве игнорировали его, даже не отвечали на его приветствие, отказывались садиться за один стол и, наконец, переходили улицу, когда видели его, затем люди фактически сторонились его на улице, и можете себе представить, спросил Корин семерых детей, как это было больно? как это было больнее всего, добавил он,

особенно учитывая то, что происходило с позвонками в его шее, и именно тогда он больше всего нуждался в их поддержке, сказал он, и хотя было ясно, что он был бы рад изучить этот вопрос в самых тонких деталях, было столь же очевидно, что это было бы потрачено впустую на семерых детей, потому что они не смогли бы никак отреагировать, им было скучно, особенно в тот момент, когда «старичок начал нести чушь о том, что он теряет голову», что для них означало «дерьмо», как они позже скажут своим друзьям, и переглянулись, в то время как старший кивнул в знак согласия со своими младшими товарищами, как бы говоря: «забудьте, оно того не стоит», после чего они просто продолжили сидеть на корточках, наблюдая за слиянием рельсов, когда изредка под ними прогрохотал грузовой вагон, хотя один все же спросил, сколько еще они собираются здесь оставаться, поскольку ему было все равно, а светловолосый парень рядом со старшим посмотрел на часы и ответил просто, что он скажет им, когда придет время, а до тех пор он должен закрыть Облажались.

7.

Знал ли Корин, что они уже пришли к решению, и именно к этому конкретному решению; заметил ли он на самом деле этот многозначительный жест, что ничего не произойдет, но, поскольку он этого не заметил, он не должен был знать, и, как следствие, его восприятие реальности было неверным; ибо ему казалось, что его нынешнее затруднительное положение — сидеть на корточках на земле с этими детьми на холодном ветру — было все более и более наполнено тревогой именно