Читаем Военная Россия онлайн бесплатно

Военное государство отличается от обычного не военными, а штатскими. Военное государство не признаёт автономности личности, право (пусть даже в виде идеи полицейского государства), согласно лишь на приказ как абсолютный произвол.

Россию часто характеризовали как страну рабов и господ. К сожалению, реально это страна генералов и солдат. Никакого рабства в России не было и нет. Рабом сочли военного. Ошибка понятная: солдаты, как и рабы, бесправны и живут не по своей воле и не по праву, а по приказу. Однако, есть существенная разница: рабы не воюют. Ещё ни одна империя не создавалась армией, состоящей из рабов. Российская империя — не исключение. Не рабами царя были её жители, не холопами, не верноподданными, а военнобязанными. Здесь — качественное отличие России от Руси, которая была разной в разные века, но никогда не была военизированной державой. Здесь — качественное родство России со Спартой, с имерией ацтеков, с Оттоманской Портой и прочими людскими полчищами, в которых главное было не национальность и вера, а желание завоевать и готовность выполнить приказ.

За рубежом первым поделил государства на военные и промышленные Герберт Спенсер (1820–1903) в своих «Основаниях социологии» (1896):

«Современные Дагомея и Россия, а также древние Перу, Египет и Спарта — в социальной системе этих стран жизнь, свобода и имущество гражданина принадлежат государству, целью которого является война».

Можно было бы упомянуть ещё и Пруссию — во всяком случае, немецкие историки Герхард Риттер и Вилфред фон Бредов считали, что прусский милитаризм кладет в основу политики интересы армии, а не государства в целом, военные отношения и военные ценности проникают в гражданское общество.

Спенсер все страны разделил на производящие и воюющие (промышленные и воинственные). Он прилагал к обществу метафору дарвинизма: борьба за существование может вестись через попытку уничтожить другого, а может — через попытку сотрудничества с другим. Спенсер не был социалистом, он был ярым противником социализма, но он был последователем Огюста Конта и считал, что налицо прогресс — появляются промышленные страны. Впрочем, одно то, что Спенсер выделял Спарту и Россию как страны милитаристские, показывает, что он не считал все страны вообще воинственными.

Милитаристское сознание первым делом пытается замаскироваться. Скрыть свой милитаризм можно двумя способами: объявив себя мирной страной или объявив все страны милитаристскими. Российская власть любит утверждать, что она — ещё не более всех военная, не более всех нарушает права человека. Такая маскировка возможна, потому что с точки зрения миротворческой все страны и древнего, и современного мира являются обществами насилия, более того — милитаризованными. США, классическая не милитаристская страна, воюют постоянно. Неправда же милитаристской маскировки в том, что есть качественная разница между милитаризмом как целью существования всего государства и сохранением войны в качестве политического средства. Это прежде всего выражается в качестве жизни граждан того или иного государства, а качество жизни при этом начинается со смысла жизни.

Можно сравнить страну-армию с человеком, проанализировав её, к примеру, с точки зрения "большой пятёрки" — психологической классификации, которая делит человека на пять основных уровней.

Во-первых, в стране-армии высший уровень человека тот, где он определяет смысл своего существования, "царственная ипостась". В стране армии этот уровень присвоен коллективным руководством. Цель существования человека определяет не человек, а система, ориентированная на войну. (Главнокомандующие, военные пропагандисты, штабы и т. п. являются лишь проявлениями этой безличной системы). В таком государстве существует представление о том, что жизнь каждого определяется некоей "общей идеей", "национальной идеей", и в эту идею непременно включается военная агрессия.

В стране-армии цель существования человека — не его существование, а существование страны. В нормальном обществе индивид не подчинён государству и права индивида защищены от посягательств государства

В стране-армии искусственно насаждается единство мировоззрения. Поощряется лояльность к начальству (такая, чтобы преобладала над лояльностью к семье и правде), конформизм, готовность к самопожертвованию.

Во-вторых, в милитаристском обществе прогностическая, разумная способность целиком подчинена страху. Милитаризм боится, милитаристский ум всю поступающую к нему информацию деформирует, оценивая с одной точки зрения — как угрозу. В быту человек с такой психологией называется параноиком, конспирофобом. Что бы ни происходило, во всём он видит заговор против себя, угрозу своему существованию. Нормальные пророки пророчествовали о разном, но прежде всего о спасении и наказании за маловерие в высшую силу. Милитаризм всегда пророчествует об одном: о неизбежности гибели, о спасении через нападение, о том, что надо полагаться лишь на себя. Это крайнее, патологическое выражение "болезни эксперта" (когда психиатр во всех видит сумасшедших, прокурор убеждён, что все — преступники). Именно этот аспект милитаризма побудил Дж. Маркса обыграть два значения слова «интеллект» ("интеллидженс") в английском языке — «разумность» и «разведка», заметив, что "армейский интеллект" есть противоречие по определению.

В-третьих, милатаризм подменяет совесть, способность человека выстраивать этические системы для взаимодействия людей. Суд упраздняется, остаётся трибунал, то есть личный произвол, нацеленный не на восстановление мира, а на уничтожение того, кто не слушается приказа. Это антиправо, оберегающее прежде всего произвол приказа. В стране-армии приказ, в нормальной стране — право. В первой что не разрешено, то запрещено, во второй — разрешено всё, что не запрещено.

Четвёртая «ипостась» человека — миротворческая. Это вовсе не обязательно пацифизм, это прежде всего сама способность (и желание) налаживать отношения с другими, быть сыном, братом, коллегой, мужем, другом, соседом. Нормальная страна основана на самоуправлении и самоорганизации снизу. Страна-армия запрещает самоорганизацию, она предельно централизована. Поэтому же в ней власть не избирается, а тяготеет к передаче по наследству, — как и в армии передача власти осуществляется не через выборы, а через назначение как замену наследства.

Пятая сторона человеческой личности — творческая, производящая, способность работать для достижения тех целей, которые ставят первые четыре ипостаси — осмысленности, разумности, справедливости, мира. Работа, конечно, и в милитаристском государстве остаётся насущной необходимостью. Более того: жизнь сводится к работе, работа становится оправданием существования и прикрывает милитаризм. Ведь булочник и в милитаристском государстве делает те же булки, что в нормальном. Стреляет меньшинство. Тем не менее, совесть подсказывает, что булки в воюющем государстве имеют несколько иной смысл. Булки, религия, спорт, педагогика…

Спенсер относил религию к особенностям «государства-армии», но речь, несомненно, должна идти о том, что милитаризм проявляется в религиозных формах, инфицируя веру. Христианство бывает и милитаристским, и нормальным. В обычном обществе могут существовать религии, обладающие всеми чертами милитаризма, хотя и не обладающие реальной властью и оружием.

Идеи Спенсера развил американский социолог Гарольд Лэссвил (1902–1978) в своей статье 1941 г. «Государство-гарнизон». Главным, конечно, является вопрос о том, как отличить милитаризм от «обычной» армии. Вполне возможно, что ответа и не существует — с точки зрения пацифизма, любая ориентация на убийство, в том числе, ради «обороны общества», продуцирует милитаризм. На практике различие достаточно очевидно: американский историк милитаризм Альфред Вагтс считал, что «армия, устроенная так, что служит не целям подготовки к возможной войне, а интересам военных, является по своей сути милитаристской».

Милитарист всегда подчёркивает качественное отличие — в лучшую сторону — своей империи от иных. Нехорошие китайцы и французы вели с Китаем опиумную войну, а Россия — не вела. Правда, Россия во время второй опиумной войны «получила» от Китая Приамурье и Приморье за противостояние Франции и Англии. Но разве можно сравнивать человека, который подобрал кошелёк, оброненный во время ограбления, с грабителем? Правда, Англия и Франция уже давно ничем от Китая не пользуются, а оброненные Приамурье и Приморье — наши по сей день. Как и Воловьи Лужки.

Россия так же отличается от большинства стран Востока и Запада как раковая опухоль от здорового организма. Это опасно деформированная страна. Во всех западных странах говорят не «государство» (т. е. нечто, принадлежащее государю, царю), а «состояние» — «state» на английском. Одно и то же слово обозначает государство и сословие. Английский словарь Вебстера определяет государство как "политически организованный народ ("тело людей" — "body of people"). В короткий период между отменой крепостной права и революцией, когда Россия начала не формально, а реально приходить в нормальное состояние, Владимир Соловьёв дал схожее определение: "Общественное тело с постоянною организациею, заключающее в себе полноту положительных прав, или единую верховную власть, называется государством". Государство есть политическое измерение общества. В современной России остаётся взгляд и на политику как на исключительное занятие государя — того, кто сидит на царском стульчике и распоряжается "государевыми людишками", армией, в которую зачислены все от мала до велика обитатели "государства".

Обычный милитаризм — то есть, существование страны с армией, предназначенной как для обороны, так и для возможных завоеваний — можно сравнить с ногтём, который отрастили так, чтобы использовать в качестве орудия или даже оружия. Ноготь, у корня своего живой, живой там, где он соприкасается с плотью, переходит в мертвенно-белесую острую пластину. Некоторые искусники таким ногтём пользуются, как отвёрткой. Рассказывают легенды о людях, способных убить остро заточенным ногтём, чиркнув им по сонной артерии.

Всё это обычный милитаризм. Между милитаризмом и пацифизмом нет промежуточных стадий, тут "либо/либо", просто обычные люди считают «милитаризмом» некое «чрезмерное» развитие армии, не подозревая, что любая армия уже по определению "через меру" человеческого.

Военный же народ похож на ноготь, который съеден грибком. Им, кстати, уже и воевать невозможно — после определённой стадии ноготь становится, с одной стороны, похожим на копыто, с другой стороны — он становится рыхлым. При этом отравляется весь организм, и его лечить очень трудно (например, массаж не показан тем, кто болен грибком). Народ, который сориентировался на войну как состояние духа и плоти, превращается в рыхлую массу, лишённую права, частной собственности, договорных отношений, личного начала.

В этом различие между "новым средневековьем", которое в начале ХХ века пытались противопоставить «массе», и реально состоявшимся в России. Речь шла о том, что безликость следует преодолевать через корпоративизм, солидаризм, создание самоуправляющихся общин ("коммуна" после 1917 года старались не употреблять). Подразумевалось, что корпорация есть союз личностей, которые договариваются между собой. То "новое средневековье", которое восторжествовало в России после 1990 года (и которое похоже на гитлеризм) есть торжество безличного, аморфного. Не могут договариваться те, кто не имеет лица. Они лишь сливаются, и этот слив есть не спасение от "восстания масс", а деградация этих самых масс до низшего уровня.

"Восстание масс", которое так пугало интеллектуалов, обернулось абсолютно нормальным приобщением вчерашних крестьян к просвещению, грамотности и культуре. Через это приобщение прошли и сами интеллектуалы либо их предки двумя-тремя столетиями ранее. Просвещение и есть единственный способ преображения «массы» (которая не промышленной революцией создана, которая и в Средневековье была) в союз личностей, и все нападки на просвещение есть проявление вульгарного снобизма, то есть именно остатков безликости в сознании.

Военная страна так же отличается от страны милитаризованной как блондинка от крашеной блондинки. Япония, например, накануне Второй мировой войны была крайне милитаризована — наращивание вооружений, патриотическое воспитание молодёжи. В России же такого милитаристского воспитания не было. В нём не было нужды. Военная страна сильна системным подходом, а не случайными внешними признаками милитаризма.

Материальный костяк военный страны — отсутствие собственности (которая вся принадлежит стране как целому, хотя оформление, конечно, может быть разное).

Политический костяк военной страны — отсутствие власти, она заменена приказом. Замечательно в России первоначально назывались ведомства, они же министерства — «приказы». "Власть" обращена внутрь, она подразумевает какое-то единство и обратную связь. «Приказ» подразумевает механический натиск наружу.

Духовный костяк военной страны — миф о завоевании. Дело не в том, что сама страна создана завоеванием. Все страны созданы завоеванием, потому что не бывает мирных переселений целых народов. Скорее, миф о завоевании есть миф о мире. Завоевали и прочно сидят на завоёванном, живут в нём мирно, наслаждаясь плодами завоевания.