Читаем Водка + мартини онлайн бесплатно

Известный политик-консерватор Майкл Хезелтайн еще в ранней юности на обратной стороне какого-то конверта написал свой знаменитый план на всю будущую жизнь:

1. К тридцати годам заработать миллион.

2. К сорока стать членом парламента.

3. К пятидесяти войти в состав правительства.

4. В шестьдесят стать премьер-министром.

Мой список куда длинней. Я составил его вчера ночью на внутренней стороне пустой сигаретной пачки между вторым и третьим бокалами мартини.

1. Навести порядок в квартире.

2. Бросить Хилари.

3. Добиться Ясмин.

4. Купить красивые очки.

5. Сходить в парикмахерскую.

6. Сходить к врачу насчет боли под мышкой.

7. Купить специальный шкаф для хранения документов и разобрать все свои бумаги.

8. Купить приличную машину или отремонтировать свой «пежо».

9. Переехать в приличную квартиру.

10. Дочитать недочитанные книги (в первую очередь «Преступление и наказание»).

11. Устроить званый обед — пригласить С. и М.; Стива и??

12. Привести в порядок гардероб — отправить ненужные тряпки в Оксфам[1].

13. То же самое проделать с книгами.

14. Не забывать про родителей — навещать почаще.

15. Покончить с психотерапевтичкой; взамен подыскать хорошего тренера по теннису.

16. Перестать изводить себя мыслями об Оливии.

17. Сказать Марии, чтобы помыла холодильник.

18. Подумать о том, чтобы как следует — и незаметно — отомстить Клайву.

19. Отказаться от «Санди таймс».

20. Бросить курить.

Лучшую часть своей жизни Хезелтайн потратил на то, чтобы вычеркивать из списка один пункт за другим; однако ему так и не удалось осуществить свой последний честолюбивый замысел. У меня же все будет иначе. Я начну выполнять пункт за пунктом прямо сегодня, а конечная дата исполнения всех моих планов наступит… скоро. Я — и в этом нет никакого сомнения — достаточно стар и опытен, чтобы обзавестись и приличной машиной, и приличной квартирой, и приличной подружкой, и приличным ударом теннисной ракеткой… ну, вы понимаете, в общем, приличным стилем жизни.

Только что позвонил газетному агенту. Дела мои сразу пошли в гору.

Вычеркиваю пункт «Отказаться от „Санди таймс“».

— «Санди таймс» почему-то нет, — говорит Хилари на следующее утро, возвращаясь в спальню с «Обсервером». Комнату заполняет аппетитный густой запах поджаренного хлеба.

Я зарываюсь под пуховое одеяло и делаю вид, что сплю, притворяюсь, что у меня нет никакого похмелья. Для меня сейчас открыть глаза — острый нож: я прекрасно знаю, что стоит их открыть, как начнется новый день, а это двадцать четыре часа, которые мне снова надо провести в компании этой решительной и на все готовой женщины, которой, если честно, следовало бы быть моей сестрой. Надо же, до чего дошел: я уже думаю о Хилари как о надоедливой младшей сестренке, с которой, однако, сплю. Но поскольку я твердо знаю, что я у родителей единственный ребенок, то кровосмесительной эту мысль, конечно, назвать нельзя.

— Все этот глупый мальчишка-почтальон, — говорит она, проскальзывая обратно в постель. Пауза. Раз. Два. Три. Что ж, подождем.

— Ты должен сказать, чтобы это вычли из счета.

Хруст. Это ее безукоризненно белые зубки вонзаются в то, что она называет завтраком, и жуют; потом до меня доносится звук, который сообщает мне, что она глотает, и наконец я слышу, как Хилари Блюм расправляет широченные паруса Самой Старой Британской Газеты навстречу тревожному штилю Воскресного Лондонского Утра.

Молчание. Мне кажется, что я явственно слышу скрип возвратно-поступательного движения ее огромных синих глаз, со стуком пролагающих себе путь по стыкам фраз, составляющих печатные колонки. Я отчетливо представляю себе этот слегка нахмуренный лобик: весь ее интеллект сейчас сконцентрировался как раз между сдвинутых бровей. Если текст попадается особенно сложный — скажем, про многомудрых неплательщиков налогов или про ситуацию в Косово, — безнадежно серый свет лондонского утра может украситься ярко-розовым пятнышком: так выглядит кончик ее язычка, который высовывается, чтобы поддержать ее усердие. И тут я делаю нечто совсем непростительное. Просто ни в какие ворота. Я пукаю. Да так, что, будь здесь окна, стекла в них задрожали бы, а то и разлетелись бы на мелкие кусочки.

— Ма-а-айкл!

Мое имя она протягивает так, что в этом возгласе слышится и издевка, и раздражение, и еще много всего, что компактно укладывается в одно слово: «ничтожество»; затем, естественно, следует вялый удар ногой под одеялом. Но я-то знаю: хоть она и виду не подает, ее все же забавляет этот эпизод; более того, ей даже приятно, что я веду себя с ней так фамильярно, что, нисколько не смущаясь, я демонстрирую перед ней свою грубую мужскую сущность, или, другими словами, нашу с ней близость — да, нам с ней удобно делать друг перед другом буквально все. Уж я-то знаю, что такое настоящая близость и что в этом случае уместно, а что нет. Хилари Блюм в любой момент готова превратиться для меня не то что в любимое старое кресло, но в целый мебельный магазин, только выбирай, черт подери.

Что и говорить, Хилари удивительное существо: верное и преданное до слепоты (а это порой раздражает), заботливое до сентиментальности, перетекающей в слащавость (это уже очень раздражает) и почти всегда жизнерадостное и веселое (а вот это может вывести из себя, а порой и довести до бешенства). И при всем при том она, как ни странно, далеко не глупа. Например, она читает куда больше умных книг, чем я (много ли найдется на свете людей, способных осилить, скажем, такую книгу, как «Краткая история времени», а?); она умеет вполне сносно говорить так, чтобы ее понимали, на французском, немецком, итальянском и испанском языках.

Моим друзьям и знакомым, наверное, надоело, что я то и дело хвастаюсь, мол, подружка моя не хухры-мухры, говорит на пяти языках… правда, ни на одном из них, увы, не способна ответить «нет». Нас видят вместе вот уже много лет… с перерывами. У меня такое чувство, что она всегда была рядом, а ведь в сущности это так и есть, поскольку мы знаем друг друга с детства. И если б она не была такой… как бы это поточнее выразиться… в общем, «злодолбучей» — другого слова тут не придумаешь, — уверен, все бы у нас давным-давно развалилось. Что она находит во мне, лучше спросить у нее самой.

Блуждая таинственными и непостижимыми путями Великого Похмелья (из удивительных областей чистого просветления тебя то и дело бросает чуть ли не в преисподнюю, где кругом мрак и впереди один только мрак) я ловлю себя на том, что нахожусь в каком-то ленивом и рефлекторном состоянии медитации на тему обоняния, запахов. Помню, однажды я сидел на какой-то лекции по психологии, и лектор заявил, что обоняние — одно из древнейших человеческих чувств. Образ, вызванный запахом, возникает в нашем сознании непосредственно, без всякого вмешательства мысли. Скажем, зрение и слух совсем другое дело: когда мы слышим громкий «трах-тарарах», у нас в голове возникает образ, например, грома и молнии или бомбы; попавшее в поле нашего зрения пятно, которое стремительно движется в глубине парка, неожиданно выскакивает у нас в сознании в виде образа собаки или белки. Но если в ноздри твои вдруг попадает какой-нибудь запах, то просто думаешь: «Чем это тут, черт побери, воняет?»

И вот именно эти слова нежданно-негаданно всплыли в моем сознании, как только до меня дошло, что тут, черт меня побери, действительно чем-то воняет… и, минутку… ну да, воняет еще гуще и все сильней. Запах мощный, запах отвратительный и ужасный, поистине зловещий запах — он куда более мерзок, чем тот, который произвел я сам; и было бы не слишком большим преувеличением назвать эту вонь жутким зловонием. Этакое пованивание склепа, битком набитого трупами. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы меня осенило: это может быть только она. На мою газовую атаку она ответила своей, бесшумной, но от этого не менее решительной и, я бы сказал, суровой и беспощадной, и если б свою струю она пустила на вражеские окопы, я думаю, все нацисты на свете тут же попадали бы замертво, умоляюще воздев лапки к небесам.

Я немедленно выныриваю из-под одеяла.

— О боже, как это мерзко.

Хилари не отрываясь смотрит в газету, лицо ее бесстрастно — она всегда была хорошей актрисой. На ней одна из моих рубашек, а вокруг рта налипли крошки поджаренного хлебца.

— Как головка? — спрашивает она, делая вид, что внимательно читает. — Может, таблеточку нурофена? — Она наклоняется, подбирает с пола пузырек с пилюлями и трясет им гораздо громче, чем это необходимо.

Не помню, кто мне сказал, что покойный Кингсли Эмис, царство ему небесное, считал лучшим средством от похмелья любовные игры? Думаю, за свою недолгую жизнь я перепробовал все, что можно. Клин клином или, как говорили древние, подобное подобным (дерзко, рискованно и чревато). Пресловутая сауна может помочь, а может, черт возьми, и совсем наоборот. Укрепляющая прогулка, «для моциона», «чтобы подышать свежим воздухом», опасна для жизни. Секс, скажу я, довольно странное средство. Определенно существуют некие факторы, которые сближают секс и похмелье, похмелье и секс. С эволюционной точки зрения и то и другое каким-то образом имеет отношение к «старичку мозгу», к так называемой высшей умственной деятельности и ее проявлениям — это лишь в случае, когда похмелье слегка сбито и голова поставлена на место хорошей выпивкой накануне вечером. В ярости секса, брошенного на сопровождающие всякое похмелье чувство вины и тупость сознания, есть-таки позитивное начало. А может, это, наоборот, ощущение близости смерти, желание смерти — ведь оргазм, как говорят французы, и есть le petit mort, маленькая смерть.

Я наконец вспоминаю, кто говорил мне об этом. Конечно, она, кто же еще, вычитала в каком-то журнале. Я выхватываю у нее газету, отшвыриваю ее в сторону и залезаю на свою миленькую подружку.

— Доброе утро, мисс Блюм.

Хилари пристально смотрит мне в лицо тем слегка бессмысленным, туповатым взглядом, который — это хорошо знает всякая умная женщина — так нравится мужчинам. Волосы ее в полном беспорядке… она выскальзывает из моей рубашки в красную полоску так изящно, что просто дух захватывает. У меня в голове начинает крутиться кино, и я вижу, как в высокий стакан медленно льется холодная водка. На ее же лице неторопливо расцветает похотливая улыбка. Острый ноготь вонзается мне в спину. Еще мгновение — и ее язык оказывается у меня во рту. Блестящая статья про Грега Дайка в «Обсервере», очевидно, потрясла ее не настолько, можно ее на время и позабыть. И последняя мысль в моей бедной голове, которая судорожно попыталась облечь себя в словесную форму, оказалась, как это ни странно, еще одним умозаключением незабвенного Кингсли Эмиса: он однажды признался, что был вне себя от радости, когда вдруг обнаружил, что наконец окончательно утратил всякое сексуальное желание: по его словам, все эти долгие годы он чувствовал себя так, будто был железной цепью прикован к бешеной собаке.

Когда все кончилось, она спрашивает:

— О чем ты думаешь?

— О сплетении нитей, — загадочно отвечаю я.

У Хилари сейчас посткоитальный кайф. Что-то забавное произошло с ее лицом. Губы расслаблены, она мечтательно, как в полусне, смотрит на дым своей сигареты, тонкой змейкой вьющийся в луче солнца, который всегда именно в это время как бы разрезает мою спальню надвое. (Если бы эту сцену снимали в кино, то ее сопровождали бы звуки фортепьяно, играющего медленную джазовую мелодию. Для книги, увы, сойдет и рык автомобилей на Хаверсток-хилл.) Хилари — еще та курильщица. Она выкуривает две сигареты в день, одну после еды, одну после секса, и больше курить у нее нет ни малейшего желания. Да и курит-то она не как следует. Смотрю на нее и думаю, что она это делает понарошку. Не взатяжку, к тому же не докуривает даже до половины. Странная мысль, но, несмотря на то что пачки ей хватает больше чем на неделю, я все-таки смею утверждать, что от этих двух сигарет у нее выработалась стойкая зависимость. И что самое трагичное, она курит сигареты «Ламберт энд Батлер», а это уже моветон. Тем не менее она заявляет, что ей нравится их вкус, хотя мне-то хорошо известно: если под рукой нет ничего другого, то, как всякий заядлый курильщик, она готова смолить все подряд.

Я лежу рядом с ней, гляжу на вьющийся над нами дым. После триумфа над «Санди таймс» — о да, теперь я нравлюсь себе куда больше, и именно за то, что отказался наконец от этой паршивой газетенки, — я прикидываю, что бы такое еще вычеркнуть из списка. Уборка квартиры после вчерашней пьянки (сначала в баре, потом на вечеринке, потом в клубе и, наконец, у Стива), вне всякого сомнения, немыслима, как и чисто практические пункты, как-то: книги, гардероб, шкаф для документов, новые очки и парикмахерская. Даже пункт «Не забывать про родителей» кажется сейчас совершенно диким. Хилари, издав звук, очень похожий на вздох вполне удовлетворенной женщины, посылает еще один клуб дыма в тучу, собравшуюся над нашей постелью.