Читаем Во Флоренах онлайн бесплатно

Как хороши утренние зори!

Еще очень рано. Село наше спит сладким сном. На востоке одна за другой гаснут звезды.

Легкий, освежающий ветерок дует мне за открытый ворот. Рядом со мной шагает Владимир Иванович, завуч школы, и молча смотрит на бледное заревое небо. В левой руке у него шапка, правой он время от времени поглаживает свою седую бородку.

— Вы не обижаетесь, Степан Антонович, что я поднял вас так рано? — тихо, не поворачивая головы, спрашивает он меня.

— Что вы! — отвечаю я. — Ведь мы вчера условились…

Владимир Иванович, занятый своим, как будто не слышит.

— Видите, Степан Антонович, в тумане три сливовых дерева? Вон там, недалеко от школы. Стоят, словно часовые. Как в сказке…

Минуем ручеек. Дорожка ведет нас к вершине Плешкул чел Маре[1]. Там, за горой, протекает Реут. Он змеится в своих берегах и блестит, как стекло.

— А как мы переправимся через реку? Мост есть?

— Моста нет, — отвечает Владимир Иванович. — Но вон там, на повороте, должна быть лодка.

Приближаемся к реке, но лодки не видно. Она, наверное, привязана на противоположном берегу. Владимир Иванович раздевается и прыгает в воду. Проходит несколько минут, пока на поверхности показывается его голова. Он энергично бьет руками по воде.

Обратно Владимир Иванович возвращается на лодке. Я сажусь позади него. Достигнув середины реки, он опускает весла.

— Давайте купаться, Степан Антонович. Вы плаваете?

— Немного.

— Только не утоните! До чего же хорошо купаться утром!

Когда мы выходим из воды, уже совсем светло. Владимир Иванович предлагает отдохнуть на траве. В бригаду, где завуч читает колхозникам свежие газеты, нам еще рано. До обеда придется долго ждать.

Недалеко от нас, по дороге, насвистывая песенку, проезжает верхом мальчик лет четырнадцати.

— Узнаете, Степан Антонович? Филипаш Цуркан, из седьмого класса.

— А, это он все по-ученому выражается: «принимая во внимание…», «с моей точки зрения…»?

— Да, да, — с оживлением отвечает завуч. — Подражает нашему директору, Андрею Михайловичу. Хорошему у него не научишься.

Эти слова меня настораживают. «Хорошему у него не научишься»! Для меня не секрет, что Владимир Иванович не уживается с директором. Недавно я был свидетелем небольшого столкновения между ними. Директор хотел отменить последние два урока и отправить детей в поле, чтобы они помогли колхозникам убрать подсолнух. Владимир Иванович горячо возражал против этого. Даже грозил позвонить в районо. Тогда он был, конечно, прав. Прежде всего школа, занятия. Но так отзываться о директоре, да еще в разговоре со мной, молодым учителем, человеком новым в этом селе!..

— Вы думаете, что Андрей Михайлович действительно заботился о колхозном подсолнухе, когда собирался сорвать два урока? — как бы угадав мои мысли, спрашивает Владимир Иванович. — Ничуть не бывало! Это он все для отчета. Себя хочет показать: вот, мол, какую большую общественную работу проводит школа. А Филипаш обезьянничает, тоже научился красивые слова говорить: «проблема дня», «незыблемый фактор». И ведь хороший малый!..

Возможно, что все это так. Но уж очень запальчиво говорит Владимир Иванович.

— Вот здесь начинается участок второй бригады, — прерывает себя завуч, — бригады Они Патриники.

Все поле, насколько может охватить глаз, покрыто склонившими свои тяжелые шапки, спелыми подсолнухами. Лучи только что взошедшего солнца ласкают их. Но подсолнухи уже больше не поворачиваются к нему лицом, как в молодости.

Навстречу нам движется огромный комбайн, оставляя за собой широкую борозду. Его грохот не в силах заглушить песню, которую поют колхозники: «На заре роса густая…»

Хотя поющие еще довольно далеко от нас, Владимир Иванович начинает дирижировать руками, подхватывает песню: «…Утопают ноги в ней…» Его доброе продолговатое лицо, покрытое морщинами, молодеет. Но неожиданно им овладевает тяжелый продолжительный кашель.

Сердце, Степан Антонович, — жалуется он мне. — Немного поплавал и вот, видите… Старость, ничего не поделаешь…

Рядом с комбайном медленно движется колхозный «газик». В кузове машины стоят Оня Патриники и еще два колхозника. Оня Патриники делает нам знак рукой, чтобы мы подошли. Я первым залезаю в кузов «газика» и помогаю взобраться завучу.

Бригадир, поддерживая Владимира Ивановича за локоть, показывает ему полную горсть семечек.

— Золото, право слово! Чистое золото! — говорит он. — Вы посмотрите только, какие большие. Каждое с фасоль будет… Ядро полное, тяжелое. Ну-ка, Андроник, скажи прямо, — подталкивает он плечом одного из колхозников, — собирал ты когда-нибудь в жизни такие семена?

— Это уж, конечно, но…

— Что «но»? Эх ты, а еще колебался, не хотел в колхоз вступать! А вы, Степан Антонович, так, кажется, вас зовут? — обращается ко мне бригадир. — Почему вы не спите в воскресенье попозже? Вы у нас человек новый. Владимир Иванович, это я еще понимаю, он всегда встает рано…

— А я стараюсь с вас брать пример, — весело отвечаю я.

— Э, брат, мы — другое дело. Нам каждый час дорог, право слово, семечки-то осыпаются, — говорит Оня Патриники.

— Осенний день год кормит, — добавляет пожилая колхозница.

— Не гони так, Арион! — кричит Оня комбайнеру. — Семена с половой проходят, право слово. Утряси мешок, Андроник! Вот так… Теперь завяжи его, да в угол!

И немного погодя:

— Камень! — Оня ловко прыгает с машины. — Не останавливай, Арион! — Опережая комбайн, он прокладывает себе дорогу меж высоких стеблей подсолнуха. Поднимает с земли большой камень и с силой отбрасывает его. — Откуда, чорт возьми, он взялся здесь? Ножи могли притупиться, право слово!

Бригадир подает команду на обед, и тут же утихают моторы. В руках Ариона появляется гармонь. Он начинает играть, не сходя с комбайна. Молодежь собирается танцевать. Но бригадир останавливает комбайнера.

— Товарищи, — говорит он, — пока мы перекусим, Владимир Иванович расскажет нам, что делается на белом свете.

— О Корее, о Корее! — просят колхозники, усаживаясь.

Радостно настроенные, возвращаемся мы домой Мне сегодня удалось познакомиться с родителями нескольких учеников седьмого класса, где я работаю классным руководителем. Особенно понравился мне отец Марицы, той белобрысенькой, улыбчивой девочки с длинными косичками, которая сидит возле окна. Улыбка у нее удивительно ясная, простодушная, и точно такая же, оказывается, у ее отца.

Андроник, которого Оня Патриники сегодня упрекал за его колебания при вступлении в колхоз, — это отец Санду Ника, очень молчаливого, угрюмого паренька. Учится мальчик неважно. Интересно, что знает о нем Владимир Иванович.

— Да там домашняя неурядица, — отвечает мне завуч.

У Санду мачеха. В селе ее прозвали Кланцей[2] — Докица Кланц. Андроник мягкий человек, он у жены под каблуком. А та издевается над мальчиком. К этому ребенку нужно будет проявить особое внимание.

— Ну что, довольны прогулкой? — спрашивает меня Владимир Иванович.

— Да, очень.

Чувствую, что сегодняшний день сблизил меня с Владимиром Ивановичем. Меня радует это. У старого учителя есть чему поучиться. Не понимаю только, отчего он так настроен против директора.

На дворе темно. Моросит мелкий теплый дождь. Пахнет васильками и спелой дыней.

Я один в моей маленькой комнатке, которую мне отвели в помещении школы. Окно открыто. Над столом висит электрическая лампа. Вокруг нее вьется и монотонно жужжит мотылек. Пью чай и читаю газету. На четвертой странице, в самом центре, большая карикатура: американец стрижет состарившегося британского льва с повисшими, как у осла, ушами. Под карикатурой написано: «В связи с падением фунта стерлингов».

Кто-то стучится в дверь.

— Войдите!

Входит Андрей Михайлович — директор школы. Он живет рядом, за стеной.

Это хорошо, что он пришел. Значит, забыл про обиду.

Подвигаю ему стул.

— Может, стакан чаю выпьете?

От чая Андрей Михайлович отказывается. Он даже не садится. Нет, нет. Ему некогда. Он зашел только попросить у меня несколько папирос, так как собирается сегодня работать допоздна.

Даю Андрею Михайловичу пачку папирос. Он закуривает, но почему-то не уходит. Вероятно, ждет чтобы я еще раз попросил его сесть. Не по душе мне эта церемонность…

— У вас здесь хорошо, Степан Антонович, — говорит он, невидимому, только для того, чтобы Что-то сказать.

— Я человек холостой, живу как могу, — отвечаю.

Андрей Михайлович смотрит на патефон, который стоит в углу на этажерке.

— Вы купили новые пластинки? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я, подумав при этом: ведь он прекрасно знает, что я не мог ничего купить, так как никуда не ездил.

— М-да, — мычит Андрей Михайлович, — спокойной ночи.

Директор недоволен. Уж не надеялся ли он, что я стану его упрашивать: Андрей Михайлович, вернитесь, пожалуйста, посидите, давайте помиримся. И все-таки на душе у меня скверно. Отношения с директором вконец испорчены.

А моя ли в этом вина?

…Эта сцена припоминается мне во всех подробностях.

После занятий я был вызван в кабинет к директору. Здороваясь с ним, я хотел, как всегда, протянуть ему руку: мы не виделись со вчерашнего дня. Но директор даже не посмотрел в мою сторону. Он явно был чем-то раздосадован.

— Андрей Михайлович, вы меня звали? — спросил я.

Директор поднялся из-за стола и начал ходить по комнате из угла в угол, как будто меня тут не было.

Я молча наблюдал за ним: высокий, статный, широкоплечий. Загорелое, с правильными чертами, лицо. Но что-то меня отталкивает в этом лице.

— Вы, Степан Антонович, думаете, прежде чем поставить отметку ученику? — вдруг спросил он, остановившись прямо предо мной.

— Я вас не понимаю, Андрей Михайлович.

— Я спрашиваю: о чем вы думаете, когда оцениваете ответ ученика? Вы соображаете, кому какую отметку надо ставить?

Неожиданно грубый тон директора меня поразил.

Чего он хочет?

— Я говорю о Григораше Штефэнукэ, сыне председателя колхоза.

Ага, вот оно что! Его волнует двойка, поставленная мной сыну председателя колхоза.

— Я ставлю ученикам те отметки, какие они заслуживают, — спокойно ответил я.

Губы директора искривились недоброй усмешкой.

— Какие заслуживают!.. Уж не полагаете ли вы, что лучше меня разбираетесь в оценках? Вы еще без году неделя учитель! Так вот, запомните, Григораш в моей школе лучший ученик.

— Школа эта государственная, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие. — Она принадлежит народу.

— Но я в ней директор. И как директор, я вам приказываю исправить Штефэнукэ отметку, — повысил голос Андрей Михайлович.

— Ах вы приказываете?.. Ну, а если Григораш Штефэнукэ пишет «просьба» через «з» и «этот молодежь»? Ученик седьмого класса, отличник!..

— У нас молдавская школа, и, естественно, что русский язык дается мальчику тяжело.

— Он не готовит уроков, поэтому и тяжело. Я требую от учащихся не больше того, что положено по программе.

На мгновение мы оба замолкаем. Директор так тяжело дышит, как будто пробежал большое расстояние.

— Отметку я ему не переделаю, это было бы преступлением перед государством, — первым нарушив молчание, твердо говорю я.

— Ага, значит, я толкаю вас на преступление?

— Я этого не говорил.

— Хорошо. Довольно! — говорит директор, давая мне понять, что разговор наш окончен.

Вот наглость!

Если я недавно учительствую, так я не имею права даже отметки ставить по своему усмотрению!

Надо, видите ли, соображать, кому какую отметку ставить! Нет, в институте меня не тому учили! Трудно нам будет сработаться с вами, товарищ директор!

После обеда я пошел погулять в село. Разговор с Андреем Михайловичем не выходил у меня из головы. Это была наша первая стычка. Как мог он потребовать от меня такое!

— Добрый день, Степан Антонович!

Я обернулся. А, это Марица Курекь, ученица седьмого класса, с отцом которой я познакомился тогда утром в бригаде. Девочка стояла за невысоким плетнем под грушевым деревом.

— Ты здесь живешь? — спросил я ее.

— Здесь. Бабушка! — крикнула она. — У нас гость. Учитель наш, Степан Антонович.

Почему она решила, что я к ним в гости пришел? Но пусть будет так…

Между деревьями я заметил сгорбленную старушку. Она медленно направлялась к нам.

— Что ж ты в сад не приглашаешь? — попрекнула она девочку. — Милости просим, заходите, Степан Антонович!

Радушный прием радует меня. Я не заставляю долго себя упрашивать. Марица приносит стул и ставит его возле столика. Старуха что-то шепчет ей на ухо. Улыбнувшись мне, девочка убегает. Проворная, легкая, стройная. На ней белое платьице в голубых крапинках. Длинные каштановые косички прыгают по спине.

Как здесь хорошо! От тяжести плодов деревья склоняются почти до земли. Ни один солнечный луч не пробивается сквозь листву. Пахнет спелыми яблоками. Все располагает к покою. И я, наконец, освобождаюсь от неприятного чувства, вызванного столкновением с Андреем Михайловичем.

Дует легкий ветерок. Он перелистывает страницы тетради, которая лежит на столике. Мне бросается в глаза стихотворение, написанное детским почерком. Читаю его. Марица возвращается. В одной руке у нее кувшин, в другой — стакан.

— Это стихотворение ты написала?

— Я знаю, что плохое, — говорит, зардевшись, Марица. — Я, Степан Антонович, не могу найти рифму к слову «сурыде»[3].

Старуха сидит на низеньком пенечке и вяжет перчатку.

— Пейте, Степан Антонович, — просит она.

Муст холодный, только что из погреба. Чудесный напиток!..

Выпиваю еще один стакан. Марица стоит, прислонившись к дереву, и смотрит в сторону. Она робко ждет что я окажу об ее стихах.

Еще раз просматриваю стихотворение.

— Дело не только в рифме, — говорю я девочке. — Вот в седьмой строфе у тебя сказано то же самое, что в третьей. Зачем она тогда нужна? А здесь слово «маре»[4], фазу видно, поставлено только для рифмы. Ты еще что-нибудь написала? Покажи.

Марица приносит мне и другие стихи. Все они наивные, ученические. Много риторики, общих слов. И все-таки девочка, видно, не без способностей. Есть у нее и что-то свое. Ей надо помочь. Я выбираю два лучших стихотворения и указываю Марице, как их исправить.

— Потом ты мне их покажешь. Мы еще немного потрудимся над ними и пошлем в «Скынтея Ленинистэ». Хочешь?

— А разве могут мои стихи напечатать?..

Черные глаза девочки заблестели.

— Если не эти, так другие. Ты ведь еще будешь писать, не так ли? И все лучше да лучше…

— Что ты, Марица, все беспокоишь Степана Антоновича! — упрекнула девочку старуха.

— Ах, бабуся…

Домой я возвращаюсь той же дорогой. Солнце уже заходит. Длинная тень впереди меня с каждым моим шагом приобретает все более странные очертания. Она как будто дразнит меня.

Мы, учителя, привыкли к тому, что Андрей Михайлович во время перемен пребывает в своем кабинете. Но сегодня директор изменил своему обыкновению. После первого урока он входит в учительскую, здоровается со всеми за руку, а мою даже немного дольше обычного задерживает в своей. Андрей Михайлович улыбается мне, как доброму приятелю.

Я внимательно слежу за ним. Мне еще не удалось до конца раскусить этого человека. Его кабинет рядом с учительской. Каждую перемену он слышит, как тут весело и шумно.

Почему же теперь все замолчали? Замечает ли он это? Наверно, замечает. Но понимает ли, почему это, понимает ли, что он чужой среди нас? Когда его нет, всем дышится свободнее.