Читаем Вне сезона (сборник) онлайн бесплатно

Главным жанром Василия Аксенова был, конечно, роман. В эссе «Чудо или чудачество»[1] и «Крылатое вымирающее»[2], а также в многочисленных интервью и устных выступлениях, посвященных роману, Аксенов то погружался в историю этого жанра, то беспокоился за его будущность, то выказывал уверенность в его жизнеспособности на долгие времена. При этом отношение к аксеновским романам поры его творческой зрелости далеко неоднозначное: наряду с горячими почитателями встречаются и яростные ниспровергатели. Это связано в первую очередь с постоянным стилевым экспериментированием писателя, с созданием, осмелимся сказать, литературного сюрреализма наподобие сюрреализма в живописи, с экспериментированием, в достаточной мере проявившим себя впервые в повести «Затоваренная бочкотара» (1968).

В результате, обретая постепенно новых читателей, литературно более продвинутых, Аксенов терял немалую часть своих былых поклонников, приверженцев традиционных литературных ценностей, которые в ошеломляющих количествах появились у него в шестидесятые годы прошлого века.

Рассказы же на первый взгляд находятся будто бы на периферии аксеновского творчества, но именно о них слышишь чаще всего лишь восхищенные отклики.

Аксенов действительно очень любил рассказ. Не потому ли так пристально относился он к признанному мастеру этого жанра безвременно ушедшему Юрию Казакову, посвятив его памяти несколько эссе, объединенных под общим названием «Трали-вали и гений»[3]. В одном из них, «По слуху и нюху», содержится такое, в частности, красноречивое признание: «Среди различных признаков гениальности есть несколько довольно курьезных. Считается, например, что гения отличает гипертрофированное обоняние. Те, кто знал писателя Юрия Казакова, в этом никогда не усомнятся. У него нет ни одной прозы, в которую не влез бы его большой, с чуткими закрыльями нос».

То есть в 2005 году, в конце своего жизненного и литературного пути, Василий Аксенов считал своего давнего товарища гением рассказа.

И в то же время он не смог скрыть удовлетворения и гордости, когда А. Т. Твардовский опубликовал в «Новом мире» (1962, № 7) «На полпути к Луне» и «Папа, сложи!», а у Казакова и Гладилина не взял ничего. Этот «поход» в «Новый мир» втроем описан Аксеновым в коротком воспоминании о Твардовском «Хоть краткий миг, но полный правды…» (Феномен Твардовского)[4].

Начальный период творчества писателя отмечен несколькими великолепными книгами: «Катапульта» (1964), «На полпути к Луне» (1966), «Жаль, что вас не было с нами» (1969), позволяющими считать Василия Аксенова достойным продолжателем русской классики в этом жанре.

Они и составляют основу первой части настоящего издания. Сюда же отнесены несколько рассказов, написанных после появления упомянутых книг, но до отъезда в эмиграцию, а также избранное из замечательных публикаций конца шестидесятых – начала семидесятых годов на 16-й, предназначавшейся для сатиры и юмора, странице «Литературной газеты».

В первую часть входят упомянутые уже аксеновские шедевры «Катапульта», «На полпути к Луне» и «Папа, сложи!», вниманием к простому человеку напоминающие итальянский неореализм фильмов Де Сики и Висконти. В самом деле, у кого не вызовет сочувствие история магаданского шофера, влюбившегося в стюардессу влекущего его на юг самолета? И кто не посочувствует бывшему профессиональному футболисту, оказавшемуся по возрасту не у дел и нянчащему теперь дочурку в то время, как его жена под видом подготовки диссертации крутит роман на стороне?

Тут же, написанные уже рукой зрелого мастера, «Дикой», «Местный хулиган Абрамашвили», «Товарищ Красивый Фуражкин», «Маленький Кит, лакировщик действительности», опубликованные в конце 1965 года в «Юности» и памятные людям старшего поколения. И опубликованный в 1965 году в журнале «Москва» тонкий, заражающий оптимистическим приятием жизни рассказ «Жаль, что вас не было с нами», название которого прочно вошло в обиход и неизменно используется ныне при воспоминаниях о самом авторе. Теперь уже мы, переадресовывая эту емкую фразу самому Аксенову, при воспоминании о нем пишем и говорим про себя и на публике: «Жаль, что вас нет сегодня с нами, Василий Павлович!»…

Здесь же «Победа», один из самых ярких рассказов середины шестидесятых, не так давно поставленный на драматической сцене режиссером М. М. Левитиным, где соседом известного гроссмейстера по купе в поезде оказывается туповатый пассажир, жаждущий сразиться с ним в шахматы. Аксенов с потрясающей достоверностью создает образ малообразованного самодовольного обывателя. Не замечая полученного им мата, этот горе-шахматист продолжает бороться до «победы», а интеллигентность гроссмейстера не позволяет ему остановить потерявшую всякий смысл игру. «Победа» Аксенова является по сути саркастической издевкой над отвратительным для него человеческим типом, нередко и в реальной жизни добивающимся успеха благодаря беспардонному напору и наглости.

А вот «На площади и за рекой» привлекает пафосом победы в войне с фашистами, чистым, подлинным, не имеющим ничего общего с официозным пропагандистским ликованием нынешних лет. Невозможно воздержаться и не привести хоть малый отрывочек повествования, передающего искреннее ликование малолетнего героя: «– Что же теперь будет? Ах, как будет славно! И карточек не будет? И толкучки не будет? А что же будет? Будет масло и сыр, вишневое варенье, и будет футбол. Бутусов[5] опять будет ломать штанги, а я поступлю в университет, ах, как будет славно!»

Рядом ироничный, пронизанный ощущением праздничности жизни рассказ «Высоко там в горах, где растут рододендроны, где играют патефоны и улыбки на устах», повествующий о приключениях двух молодых филологов Ушакова и Ожегова. Совпадение фамилий героев с фамилиями авторов двух известных толковых словарей русского языка сразу же вносит в повествование карнавальную ноту.

Тем, кто помнит 16-ю страницу «Литературной газеты», приятно будет перечитать заново «Феномен пузыря», «Мечту таксиста», «Счастье на берегу загрязненного океана», окрашенные беззлобным юмором, – чего не скажешь об опубликованном там же рассказе «Ранимая личность», подразумевающем конкретного прототипа.

В последнем опубликованном на родине до эмиграции трогательно лиричном рассказе «Вне сезона» прототипами персонажей стали сам автор и его новая любовь Майя, ставшая в 1980 году его второй женой.

Вторую часть книги составляет написанное в эмиграции, а также и то, что создано еще на родине, но в эмиграции впервые опубликовано, например, рассказ «О похожести».

В последнем национализм персонажа, оппонирующего герою, сперва беззлобный, а к концу достигающий гротеска, представляется весьма актуальным явлением для сегодняшней России.

Несомненное удовольствие доставит рассказ «Прошу климатического убежища», в котором реалистическое воспроизведение советской повседневности периода застоя завершается чудесным сном героя. Во сне он оказывается в особых климатических условиях с постоянной атмосферной температурой, где нет надоевшей ему в яви зимы, но нет и столь волнующего каждого соотечественника прихода весны. Осознавая свой сон, герой понимает вдруг, что, может быть, это ежегодное ожидание весны и наполняет смыслом унылую жизнь в отечестве.

Давший название книге, изданной в 1981 году, рассказ «Право на остров» является безусловным шедевром Аксенова периода эмиграции. В нем быт и повседневность родины Наполеона острова Корсика изображены с такой достоверностью и в самом повествовании ощущается такая проникновенность в западную культуру, что вполне можно было бы приписать его авторство перу европейского писателя.

В книгу входит рассказ «Свияжск», основанный на воспоминаниях военных годин, военного детства героя. Важное место в нем занимает эпизод прелюбодеяния начальника лагеря «однорукого инвалида войны Прахаренко» с «физручкой» Лидией. Шустрые пионеры выследили их, спрятавшись за дюной, и стали, по словам автора, «свидетелями удивительного акта, просто-напросто озарившего» это их пионерское лето…

В состав второй части входят также шесть рассказов из «Негатива положительного героя», последней книги Аксенова, целиком посвященной этому жанру и изданной уже в России, в 1995 году. Наиболее важные из них, на наш взгляд, «Три шинели и нос», содержащий любопытные биографические подробности юности автора, и «АААА», в котором есть примечательное авторское признание, характеризующее его новый сюрреалистический метод, почерпнутый из опыта писания романов. В нем все повествование насыщено вполне достоверными деталями и местами даже напоминает дневниковую запись, не лишенную, впрочем, весьма артистичных иронических эскапад, и вдруг в последней части находится такое вот авторское предуведомление: «Пришла уже пора подкручивать этому рассказу пружину». И начинается! Появляется надувной матрас, как плавучее средство для выхода из советской береговой зоны в нейтральные воды Балтики; прорезают темень прожектора пограничников; выныривают из темноты неведомые аквалангисты, которые увлекают с собой, словно «морские черти», мирную эстонскую библиотекаршу, дрейфующую вместе с героем на означенном выше надувном матрасике.

Завершает книгу «Зеница ока», где «зеницей ока» является стеклянный вставной глаз арестованного отца, хранящийся в доме и представляющийся сыну загадочной вещью.

Такая эта книга, содержательная и яркая! Уверен, что она не оставит равнодушными ни давних почитателей рассказов Аксенова, ни более молодых читателей, для которых его рассказы по тем или иным причинам до сих пор оставались неизвестными.

Я впервые видел Скачкова таким элегантным. Все на нем было прекрасно сшито и подогнано в самый раз, а я выглядел довольно странно. На мне были засаленные измятые штаны и зеленая рубашка, которую я каким-то образом купил в комиссионке. Думал, черт-те что покупаю, а оказалось – самая обыкновенная зеленая рубашка. Итак, грязные штаны и зеленая рубашка. В таком виде я возвращался из экспедиции.

Поездка на теплоходе по этой тихой северной реке доставляла нам обоим большое удовольствие. Мы прогуливались по палубе от носа к корме и обратно по другому борту, приятно было.

Одного я только побаивался – как бы нам не вломили по первое число. Прогуливаясь по палубе, я прикидывал, кто из пассажиров мог бы нам вломить. Скорее всего, это могли сделать летчики – двое с желтыми погонами (летный состав) и один техник-лейтенант. Да, это будут они.

Я оглянулся – летчики удалялись, помахивая фотоаппаратами. Я посмотрел на Скачкова. Кажется, он и не думал об этом. Он был невозмутим и спокойно рассказывал мне, а вернее – самому себе, о своих творческих планах.

С него хватит. Это мне все церквушки в диковинку, а ему они – вот так! По своей натуре он не научный работник, а скорее художник. Конечно, древнее зодчество, фрески, прясницы, мудрая простота, тра-та-та… Это много дает поначалу, но он не может все время исследовать, он должен создавать. Ведь он художник, и неплохой, скорее первоклассный.

– В Питере покажу тебе свою графику. Это что-то необычайное, – сказал он, улыбаясь.

Мне нравится Скачков. Я понимал, что он над собой издевается. Есть такие люди, что постоянно играют сами с собой. Казалось, что для Скачкова его собственная персона – только объект для наблюдений. Казалось, что все его улыбочки и ухмылки относятся к нему самому: «спошлил», «ну и тип», «разнюнился», «вот дает» и т. д. Скачков был спокоен и ироничен. Я чувствовал, что это философ. Честно говоря, я немного восхищался им и думал, что в дальнейшем буду таким, как он. Прямо скажу – я совершенно серьезно относился к своей зеленой рубашке. Скачков был старше меня на шесть лет. Мне было двадцать четыре года, а ему тридцать.

Мы познакомились с ним в экспедиции. Он учил меня ловить щук на спиннинг.

– Это же так просто, – говорил он. – Смотри! Бросаешь блесну, – следовал размах и мастерский бросок, – подождешь немного и накручиваешь.

Мне нравилась эта охота, интересно было смотреть, как меж колеблющихся подводных стеблей появлялась серебристая блесна, а за ней с грузной стремительностью летела щука. Потом Скачков делал какое-то движение, и щука уже билась в воздухе словно повешенная.

У меня не получалось. Мне казалось, что размахиваюсь я не хуже Скачкова и накручиваю я точно как он, но, видно, все-таки я делал что-то не так. Я вообще «неумека», как называли меня в детстве. Я думал, что навсегда погиб в глазах Скачкова, потому что мы каждый вечер охотились на щук и я за все время не поймал ни одной. Наши лодки стояли в камышах, а над озером на холме чернела церковь, построенная без единого гвоздя, а у подножия холма в тихой заводи стоял наш катер. Мне казалось, что я смог бы построить такую церковь, но разобраться в моторе катера было мне не под силу.

Скачков посмотрел на свое отражение в стекле ресторана, одернул пиджак и усмехнулся.

«Ишь ты, обарахлился», – казалось, говорила его усмешка.

Стекла ресторана полукругом выходили на нос теплохода. Я увидел там внутри Зину. Она сервировала столы к обеду. Я подмигнул ей. Она как-то смущенно улыбнулась и зыркнула в другую сторону. С другой стороны стеклянного полукруга в ресторан смотрели летчики – летный состав и техник-лейтенант. Мы пошли и столкнулись с ними на самом носу.

– Осторожней надо ходить, – сказал старший по званию, капитан.

– Виноват, – рассеянно произнес Скачков, и мы разошлись с летчиками.

Я посмотрел теперь на Зину с другой стороны, с правого борта. Она шла с подносом между столиков, нарочно глядя прямо перед собой, не обращая внимания ни на нас, ни на летчиков. Она была черненькая, маленькая, вся какая-то обточенная, словно шахматная фигура. Я представил, как стучат там, за стеклом, ее каблучки и как тихо позванивают пустые фужеры на ее подносе. Она такая и есть – четкий стук и тихий звон.

Да – нет, есть – нет, вот счет – спасибо, уберите руки – это четкий стук.

А что в ней тихо звенит, я не знал. Такое сразу не увидишь.

– Хорошая девчонка, – сказал Скачков. – Женись на ней.

Я даже вздрогнул от неожиданности.

– Да ты что?!

– А что? Лучшие жены получаются из таких.

– Из каких это таких? – спросил я.

Скачков посмотрел мне в лицо и усмехнулся.

– Из таких маленьких и четких.