Читаем Вне рутины онлайн бесплатно

— Соняша! Смотри-ка, какое странное письмо я сейчасъ получила! — крикнула Манефа Мартыновна Заборова своей дочери изъ маленькой столовой, гд только что сейчасъ заварила кофе и поставила кофейникъ на бензиновую грлку. — Удивительно странное письмо.

— Отъ кого? — откликнулась изъ другой комнаты дочь, сидвшая за столикомъ и раскрашивавшая красками фарфоровую тарелку, изображая на ней какой-то швейцарскій пейзажъ.

— Отъ нашего сосда Іерихонскаго.

— Отъ какого Іерихонскаго? — спрашивала дочь, входя въ столовую.

Это была красивая двушка, брюнетка, лтъ двадцати шести, съ роскошными волосами въ вид тюрбана на макушк, но уже съ нкоторыми слдами притиранья на лиц, одтая въ черную шерстяную юбку и красную канаусовую кофточку, опоясанную широкимъ поясомъ съ большой бронзовой пряжкой. Мать, женщина лтъ пятидесяти, довольно полная, съ полусдыми волосами, въ срой фланелевой блуз, съ добродушнымъ лицомъ и пенснэ на носу, сидла около кофейника и держала въ рук письмо.

— Отъ какого Іерихонскаго? — повторила дочь, опускаясь на стулъ.

— А вотъ, что наша прислуга называетъ генераломъ, который живетъ надъ нами, — сказала мать.

— Опять, должно быть, что-нибудь насчетъ музыки? Онъ тутъ какъ-то присылалъ къ намъ кухарку просить, чтобъ ночью не играли на піанино и не пли, потому что онъ заснуть не можетъ.

— Нтъ, другъ мой, совсмъ о другомъ пишетъ. Письмо престранное и тебя касается. То-есть, просто, удивительное письмо. Да вотъ, послушай.

Мать поправила на носу пенснэ и стала читать:

«Милостивая государыня, Манефа Мартыновна! Вотъ уже второй годъ, какъ я имю честь быть Вашимъ сосдомъ, живу съ Вами и дочерью Вашей Софіей Николаевной подъ одной кровлею, по одной лстниц и, хотя не былъ представленъ Вамъ, но отлично знаю Васъ, какъ почтенную даму и мать, и Вашу дочь, какъ благонравную и почтительную двицу. По всей вроятности, и Вы меня знаете, какъ тихаго и скромнаго сосда, много разъ видли меня въ лицо, но, все-таки, позвольте отрекомендоваться: я вдовъ, служу на видномъ мст, дослужился до чина дйствительнаго статскаго совтника, имю отличія, нахожусь въ возраст пятидесяти лтъ, но еще бодръ, свжъ и крпокъ, имю нкоторый достатокъ, скопленный благоразуміемъ и экономіей, при всегда. трезвой и нераспущенной жизни. Но буду, однако, кратокъ. Дочь Ваша Софія Николаевна мн очень нравится какъ по своей красот, такъ и по благонравію и скромному поведенію. — Я проврялъ свои чувства къ ней и нашелъ, что это есть не что иное, какъ любовь. На основаніи всего вышесказаннаго беру на себя смлость объяснить, что если я не противенъ дочери Вашей и Вамъ, то я не прочь-бы посвататься къ ней и предложить ей руку и сердце. Если чувства Софіи Николаевны и Ваши могутъ отвчать въ утвердительномъ смысл на мой вопросъ, то прошу Васъ, многоуважаемая Манефа Мартыновна, извстить меня въ теченіе трехъ дней, съ назначеніемъ дня и часа, когда я могу явиться къ Вамъ и лично отрекомендоваться Вамъ и Вашей дочери. Детали при свиданіи. Долженъ, однако, прибавить, что, располагая нкоторыми запасными средствами, я не ищу приданаго или какихъ-либо иныхъ матеріальныхъ выгодъ при женитьб на Софіи Николаевн; получаемый мною окладъ вполн достаточенъ для скромнаго, безбднаго существованія съ супругой и могущей образоваться семьей»…

— Нахалъ! — сказала дочь и спросила:- Все?

— Нтъ, нтъ. Еще есть, — отвчала Манефа Мартыновна и продолжала:

«Обыкновенно, такія предложенія принято длать черезъ какую-либо ловкую женщину, въ просторчіи именуемой свахой, но я считаю это слишкомъ срымъ и унизительнымъ для себя. Зачмъ намъ сваха, если я грамотенъ и владю даромъ слова! Надюсь, что въ данномъ довод и вы со мной согласитесь. Сватаюсь не по рутин. Рутину долой. Буду вн рутины.

Затмъ еще нсколько словъ, достоуважаемая Манефа Мартыновна. Если сердце Вашей дочери подскажетъ отрицательный отвтъ на мой запросъ, если встртится и Ваше неодобреніе моему почтительному предложенію, то покорнйше прошу Васъ вовсе мн не отвчать. Молчаніе Ваше въ теченіе трехъ сутокъ отъ сего полудня будетъ служить мн отказомъ и я съ покорностью, хотя и съ глубокой болью въ сердц, покорюсь моей участи.

Прошу, милостивая государыня, принять увреніе въ моемъ совершенномъ почтеніи и искренней преданности. Вашъ покорный слуга дйствительный статскій совтникъ и кавалеръ Антіохъ Захаровъ Іерихонскій''.

— Старый дуракъ! — произнесла дочь, сдлала гримасу и подернула плечомъ.

Мать сдлала строгое лицо и проговорила:

— Постой, Соняша. Не бросай такъ грязью. Письмо въ высшей степени странно, предложеніе крайне оригинально, но оно иметъ нкоторыя… какъ-бы это сказать… основанія. О предложеніи его-можно подумать.

— Да полноте, маменька. Онъ съума сошелъ, этотъ нахалъ! — былъ отвтъ.

— Письмо почтительное, а не нахальное.

— По моему, наглое. Что онъ тамъ семинарскихъ-то расшаркиваній насажалъ, такъ этимъ дла не подкрасишь. Оселъ. Выденная молью шуба!

Двушка негодовала.

— Зачмъ-же такъ ругаться-то? — останавливала ее мать. — Ты называешь письмо наглымъ. Но вдумайся, мой другъ, хорошенько: что тутъ такого особенно наглаго? Онъ правду пишетъ. Вдь сватаются-же люди черезъ свахъ. По моему, это даже хуже…

— Вы, стало быть, становитесь на его сторону. Считаете возможнымъ, что онъ можетъ быть моимъ женихомъ! — проговорила Соняша и нервно начала мшать ложечкой налитый себ въ чашку кофе.

— Ни на чью я покуда сторону еще не становлюсь, но считаю нужнымъ обдумать его предложеніе, тмъ боле, что у насъ времени достаточно. Ты видишь, онъ предлагаетъ на размышленіе три дня.

— Да какъ онъ сметъ предлагать! Смотрите, какой великодушный! Кто ему далъ это право!

— Постой, Соняша… Послушай…

Двушка хлебнула изъ чашки горячаго кофе и обожглась.

— Ничего я слышать не желаю! — воскликнула она. — Вы, кажется, начинаете въ серьезъ… Ну, какой онъ женихъ для меня! Старикъ! Старая обезьяна.

— Напрасно. По моему такіе мужчины стариками еще не называются. Онъ пожилой человкъ, но не старикъ. Сама ты мн какъ-то недавно читала, что въ Англіи среди аристократовъ пятидесятилтніе мужчины считаются еще молодыми.

— Такъ то въ Англіи, и это было приведено, какъ шутка. Наконецъ, тамъ среди аристократовъ. А это какой-же аристократъ! Судя по фамиліи, поповичъ.

— И у насъ, милый другъ, есть нынче заслуженные поповичи, которые среди аристократовъ вращаются.

— Такъ не онъ-же…

— Однако, какъ хочешь, а дйствительный статскій совтникъ, генералъ, стало быть, его превосходительство.

Дочь умоляюще взглянула на мать.

— Оставьте, маменька, объ этомъ разсуждать, а письмо разорвите и бросьте.

— Съ какой-же стати бросать? Это своего рода документъ. Я его спрячу, я должна все-таки гордится, что къ теб сватался генералъ.

— Вы хотите гордиться этимъ? — вскричала дочь. — ну, хорошо, хорошо! Тогда я вотъ что сдлаю: я сейчасъ напишу ему письмо. Напишу такъ… Милостивый государь такой-то… Возьмите зеркало, посмотрите на себя въ него и оно вамъ скажетъ отвтъ — пара-ли вы для молодой двушки!

Двушка вскочила со стула и направилась въ другую комнату. Мать послдовала за ней и испуганно бормотала:

— Соняша… Ты этого не сдлаешь! Не дури… Оставь!.. Не пиши… и, наконецъ, письмо вдь не къ теб, а ко мн писано. Брось.

Предложеніе сосда Іерихонскаго цлый день не выходило изъ головы ни у матери, ни у дочери. Дочь при каждой встрч съ матерью повторяла:

— Каковъ нахалъ! Я про Іерихонскаго…

А мать спокойно отвчала:

— Ничего я тутъ, Соняша, особенно нахальзаго не нахожу. Во вс вка, во вс времена свободные мужчины сватались къ двушкамъ и по сейчасъ сватаются. Лучше было-бы что-ли, если-бы онъ къ теб посватался черезъ сваху!

— Я и сваху-бы прогнала.

— Да, это ты. А десятки, сотни двушекъ, подобныхъ теб безприданницъ, сочтутъ такую партію для себя очень приличной, и обими руками ухватятся за Іерихонскаго.

— Мало-ли есть самопродажъ! — бросила отвтъ Соняша въ лицо матери.

— Да вдь это какъ понимать. Всякій выгодный бракъ тогда можно считать за самопродажу. А много-ли браковъ по любви-то совершаются? — разсуждала мать.

— Если не по любви, то по расположенію. А тутъ какой-то противный старикъ Аитіохъ Захарычъ… Настоящій Антіохъ! — прибавила брезгливо Соняша.

— Статскій генералъ, матушка, его превосходительство. Вдь это титулъ. На одно это двушки иныя бросаются.

— Иныя, а не я, — отрзала дочь.

— Позволь. На кого ты-то разсчитываешь? На кого? — спрашивала Манефа Мартыновна. — На Михаила Леоитьича, что-ли? Такъ этотъ лейтенантъ ухалъ въ кругосвтное плаваніе да и писать пересталъ.

— Не правда-съ… Изъ Кадикса я отъ него получила письмо, изъ Портъ-Саида… Потомъ изъ…

— Да когда это было-то? Годъ назадъ.

— Опять ложь. Всего только девять мсяцевъ.

— Девять мсяцевъ. Шутка сказать, девять мсяцевъ! Нтъ, ужъ это не женихъ, и ты его изъ списковъ выключи.

— Да ужъ выключила. Можете быть спокойны, — рзко отвтила дочь, сдлала рукой жестъ по направленію къ матери и слезливо заморгала глазами, — Это удивительно! — прибавила она. — О чемъ-бы дло ни зашло, сейчасъ вы начинаете Михаиломъ Леонтьичемъ попрекать. Вдь не обручился-же онъ со мной, а только намекнулъ. Намекнулъ, сказалъ, что бденъ и подетъ деньги прикапливать.

— Ну, вотъ видишь… Сама-же ты мн въ руку… А за девять мсяцевъ молчанія онъ давно могъ и забыть тебя. Мужчины, другъ мой, очень скоро очаровываются и очень скоро отрезвляются отъ очарованія.

— Да ужъ слышали, слышали, тысячу разъ про это слышали! Вспомните, сколько вы мн про это напвали. Я слова ваши наизусть выучила. А за Антіоха вашего все-таки не имю ни малйшаго желанія выходить, хоть онъ и генералъ… Видла я его на лстниц нсколько разъ… Гладкобритое лицо, очки — ну, совсмъ обезьяна.

— Когда-же это обезьяны въ очкахъ ходятъ! — замтила Манефа Мартыновна.

— Не острите пожалуйста! Вы очень хорошо знаете, о чемъ я говорю… О, ужъ одни уши его чего стоятъ! Какъ лопухи растопырившись стоятъ.

— Ничего я этого не замчала. Мужчина, какъ мужчина. Конечно, не красавецъ… но…

— И молодой человкъ, пожалуй, скажите? — подхватила Соняша.

— Молодымъ, конечно, назвать его нельзя, но онъ приличный солидный человкъ. Да наконецъ, позволь… Ты-то сама молоденькая ужъ очень, что-ли? Вдь теб двадцать семь лтъ.

— Двадцать шесть-съ.

— Ну, вотъ… Кому-же лучше-то знать? Мн, матери, или… Вдь метрическое-то свидтельство…

— По метрическому свидтельству мн черезъ пять мсяцевъ будетъ только двадцать семь…

— Ну, вотъ видишь. Сама-же…

— А теперь все-таки двадцать шесть. Ну, да что объ этомъ говорить! Бросьте.

Дочь взяла недописанную тарелку, раскрыла ящикъ съ красками и принялась работать.

Произошла пауза. Мать молча смотрла на дочь и покачала головой.

— Вчная труженица, а толку нтъ, — пробормотала она и направилась въ кухню къ кухарк.

Въ кухн пахло поджареннымъ лукомъ. На плит кипла кастрюля съ супомъ. Кухарка Ненила, пожилая грудастая женщина съ рябинами на лиц, чистила картофель. На стол на доск лежали нарзанные ломти мяса, круто присоленные крупной солью вмст съ мукой и приготовленные, чтобы жарить ихъ къ обду. Манефа Мартыновна подсла къ кухонному столу и спросила кухарку:

— Слышишь, Ненила… Да велико-ли семейство у этого Іерихонскаго, что надъ нами живетъ?

— У генерала-то? Одинъ, какъ перстъ. Сынъ у него женатый есть. Недавно женился онъ… Въ учителяхъ служитъ въ Псков… На Рождеств назжалъ онъ съ молодухой и прогостили они съ недлю у старика… А такъ — одинъ, какъ перстъ, онъ и при немъ дв прислуги… Кухарка Дарья и лакей Семенъ… То-есть онъ-не лакей, а сапожникъ — ну, да ужъ такъ за лакея пошелъ и четвертый годъ служитъ. Душенька онъ Дарьинъ-то, — разсказывала Ненила. — И генералъ это знаетъ и все перевнчаться имъ совтуетъ, и они не прочь, но то сегодня, то завтра, отъ мясода къ мясоду… То Дарья ладила на бличье пальто себ подкопить, то Семенъ говорилъ, что надо прежде ему шубу сшить… Кажется, Семенъ-то теперь у Дарьи ейныя деньги отобралъ, такъ вотъ изъ-за чего у нихъ согласія нтъ. Семенъ-то вдь попиваетъ и Дарья очень часто въ синякахъ ходитъ. И генералъ нсколько разъ отнималъ у него Дарью прямо изъ-подъ кулаковъ. Но изъ-за чего онъ его держитъ? Изъ-за того, что Семенъ очень хорошо сапоги чиститъ, а генералъ до смерти обожаетъ, чтобы сапоги жаромъ горли.

Словоохотливая Ненила такъ и сыпала словами, но Манефа Мартыновна остановила ее:

— Да не надо, не надо мн знать о прислуг. Я только о самомъ генерал спросила.

— А генералъ старикъ хорошій… Дома у себя все церковное поетъ… спитъ на двухспальной кровати, что у него посл покойницы жены осталась, но одинъ, какъ перстъ, прямо, надо сказать, сирота. Въ прошломъ году при немъ студентъ племянникъ жилъ, блобрысенькій такой, но нравный, съ дядей все въ контру… А потомъ поругался и съхалъ. Съхалъ и ужъ теперь ни ногой… Привелъ разъ какую-то мамзель, пока генерала дома не было, такъ вотъ, говорятъ, изъ-за этого…

Манефа Мартыновна улыбнулась.

— И удивительно, какъ ты это все знаешь, сказала она.

— Да какъ-же не знать-то, барыня! — воскликнула Ненила. — Какъ-же не знать-то, если человкъ надъ нами живетъ. Да вдь и Дарья ихняя подруга моя. Я и въ комнатахъ-то у него сколько разъ бывала. Божьяго милосердія видимо невидимо у него по стнамъ и все въ серебр… На купеческой былъ онъ женатъ.

— И вообще хорошая у него обстановка? Богато онъ живетъ? — допытывалась Манефа Мартыновна у кухарки.

— А вотъ какъ… Четыре у ней комнаты и восемь часовъ всякихъ разныхъ стоятъ и висятъ и онъ, генералъ то-есть, все ихъ подгоняетъ, чтобы сразу били. Ужасно любитъ. Богато, богато живетъ. Ковры бархатные на полу… Буфетъ въ столовой — и четыре самовара на немъ. А ложки, барыня, только серебряныя. Мельхіоровыхъ нтъ.

Манефа Мартыновна продолжала сидть въ кухн. Она хотла еще кое-о-чемъ спросить Ненилу, но стснялась. Она встала, попробовала изъ кастрюльки супъ ложечкой, потомъ взяла съ полки ршето, посмотрла его на свтъ, положила обратно и задала вопросъ кухарк:

— Ну, а какъ слышно, настоящій онъ вдовецъ, скромный? Скромный или у него?..

— Да вдь кто Богу не гршенъ и царю не виноватъ… — засмялась кухарка. — Дарья ихняя сказывала, что будто у него какая-то мамулечка есть на сторон изъ повивальныхъ бабокъ. Есть… И ходилъ онъ къ ней, но накрылъ у ней какого-то офицерика молоденькаго, поругался и покончилъ къ ней ходить.

— Но теперь-то, все-таки, прикончилъ и стало быть у него ужъ никого нтъ, — сказала Манефа Мартыновна.

— Кажется, прикончилъ. Ну, да если вы такъ интересуетесь, то я у Дарьи спрошу. Она скажетъ.

— Не надо, не надо… Съ какой стати! Какое мн дло! Я такъ только…

— Спрошу, спрошу, барыня…

Манефа Мартыновна повертлась еще въ кухн и ушла въ комнаты.

За обдомъ Манефа Мартыновна не упоминала дочери о Іерихонскомъ. Она стснялась жильца. Съ ними обдалъ жилецъ ихъ, медицинскій студентъ послдняго курса Хохотовъ, который ежедневно столовался у нихъ. Это былъ коренастый, не ладно скроенный, но крпко сшитый черный въ усахъ, съ гладко стриженной щетиной на голов, человкъ лтъ двадцати шести, очень много вшій и говорившій на «о». Онъ разсказывалъ о прелести жизни въ глухой деревн, объ охот, о рыбной ловл и закончилъ такъ: