Читаем Вне протяжения онлайн бесплатно

«Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжения жило Лицо».

Велимир Хлебников.

1.«Жизни счёт начнётся с этой ночи»¹

– Всё! – устало выдохнул Зиновий и отключил блок энцефалографа. Возражений не было. Односложное «Всё!» ни для кого из присутствующих не требовало дополнительных пояснений.

Четыре пары глаз не отрывались от едва дрогнувшего напоследок теплового пера энцефалографа с фатальным упорством чертившего одну прямую линию. Ритмично мигала зелёная лампочка кардиомонитора, вязкую тишину ремзала зала пробивали только монотонные всхлипы-вздохи и звонко-металлические хлопки клапанов аппарата искусственной вентиляции лёгких.

Станислав Веткин поймал вопросительный взгляд медсестры Аллочки, состроил кислую гримасу, сопроводив удручённым пожатием плеч: впустую старались, как видишь… Он снова посмотрел на пятого в помещении, распластанного перед ними, запоздало озвучил одними губами:

– Шабаш!..

На функциональной кровати мужчина средних лет с присосавшимися змейками проводов больше не подавал признаков жизни. Глаза закрыты, лицо без единой кровинки, словно гипсовая маска, отражение иного мира. Грудь обманчиво размеренно вздымалась, но то лишь механизм дышал за больного через вставленную в рот пластиковую трубку интубации. Только само сердце газло всему работало чётко, как ему и положено по жизни, заставляя световой зайчик на экране прыгать через невидимый барьер смерти.

Персонал возле койки, два реаниматора, анестезиолог и медсестра уже не воспринимали его живым человеком. Клетки коры мозга пациента необратимо погибли, и перед ними находился уже некий биологический субстрат, телесная оболочка, лишённая наполнявшей её совсем недавно личности, что на языке реаниматоров называется просто «аппаратом сердце-лёгкие».

– Что ж, случай как раз подходящий … – внезапно озвучил Зиновий Александрович и без него засевшее в голове Стаса.

Заведующий отделением, точнее исполняющий его обязанности, снял марлевую маску, вытер пот со лба под накрахмаленной шапочкой и демократично предложил, уверенный наперёд в общем ответе:

– Так что? Звоним? Все согласны?

«Ну, Зина-Зинуля, зачем спрашивать? И так всё ясно! Зачем время терять?» – ничего не произнося вслух, поморщился Станислав.

Из института экспериментальной реаниматологии просили о каждом подобном факте сообщать в любое время суток. После почти часовой борьбы за жизнь тело удалось завести, заставить биться сердце, дышать лёгкие, но клетки мозга успели безнадёжно погибнуть – произошла декортикация, никаких шансов на возвращение к прежней жизни. В обиходе о подобных пациентах говорят: «овощ», «растение».

Зиновий вернулся через несколько минут.

– Сейчас подъедет Павловский из Центра регенерации, аппарат не отключать. Аллочка, как давление?

Сестра прижала к локтевому сгибу безразличного ко всему больного пьезоэлемент, накачала манжетку и бодро сообщила высветившиеся цифры:

– Сто двадцать на семьдесят.

– Так. Можно передохнуть, только установи на сатурацию кислорода и давление через каждые пятнадцать минут. Софья Андреевна, сообразите, пожалуйста, чайку.

Женщина-анестезиолог привычно кивнула и бесшумно удалилась из реанимационной. Кто же лучше её сможет сейчас это сделать?

– Зиновий Александрович, там ждёт его жена…

Зиновий двинулся было за Софьей Андреевной, но, вспомнив что-то, чертыхнулся вполголоса и остановился.

– Аллочка, будь другом, передай, пусть подождёт. Подробностей не надо, сообщи только – состояние крайне тяжёлое. И чтоб не ушла, пока не приедет профессор, может понадобиться её письменное согласие. Ну, сама знаешь, что сказать…

Исполнительная медсестра посмотрела на заведующего преданными глазами: эх, если бы не работа…

– Хорошо, Зиновий Александрович, сейчас! Уже иду, лечу-лечууу…

Глубокая ночь. Все нормальные люди давно спят перед новым рабочим днём на просторах одной шестой части суши во всех часовых поясах, даже на Камчатке и Дальнем Востоке, самых близких к наступлению утра. Только где-то неугомонно трудятся ночные бригады на заводах непрерывного цикла, стерегут небесные границы дежурные смены ПВО, а морские глубины бороздят грозные рыбины атомных подлодок. Взлетают и садятся в сигнальных огнях самолёты на военных аэродромах и в гражданских аэропортах. Нарушая покой опустевших проспектов, спешат к неведомым целям частники и такси с зелёными глазками, светящимися и погасшими. Одинокие запоздалые пешеходы возвращаются откуда-то по замершим улицам и площадям громадного города, неся в себе воспоминания недавнего и заботы о будущем. Вялотекущая ночная жизнь огромного Мегаполиса, погружённого в царство сна, нереального иллюзорного мира, исчезающего с рассветом в водовороте движения… Но сейчас глубокая ночь царит повсюду, она одна безраздельно властвует над городом, не деля ни с кем ни одной его пяди.

Только здесь в ординаторской полуподвального этажа реанимации не спят трое мужчин и женщина в белых халатах. Кто-то заваривает чай, кто-то озабоченно перебирает бумажные ленты и подшитые листы – детальное отражение последних дней и часов мужчины с только что умершим мозгом. Один из присутствующих – доктор медицинских наук, профессор Павловский. Он закончил осмотр безнадёжного по всем обычным показателям пациента и теперь, сидя за столом, сосредоточенно через стёкла очков с тонкой позолоченной оправой сверяет данные. Ленты кардиограмм вьются по столу перед ним змеиными кольцами, с которыми он расправляется будто современный витязь от медицины. Впрочем, вид у него вовсе не богатырский, худощавый подвижный мужчина с поредевшей, начинающей седеть шевелюрой. Остальные со скрытым нетерпением ждут вердикт светила науки, борются каждый по отдельности с настойчиво подкрадывающейся дремотой.

Бодрствуют не только эти четверо, но и вся ночная смена за стенами комнаты, каждый на своём месте. Дежурство не экстренное, но такие случаи для них не впервой, им не привыкать. В тревожном ожидании ещё и молодая светловолосая женщина с усталым измученным лицом в чёрном кожаном пальто, одна в гулком вестибюле за дверью с кодовым запором. Её застывшие глаза устремлены на потрескавшуюся, с коричневым узором плитку пола, длинные наманикюренные пальцы живут отдельной жизнью, бесцельно и безостановочно теребят ручку дорогой импортной сумочки строго в тон одежды.

Это жена того пациента, почти вдова, или как ещё можно точнее определить её теперешний статус? И только тот, кто оставался по закону её мужем, самостоятельно живущим полноправным гражданином сорока одного года, не ждёт уже ничего, ему нечем ждать, ему всё равно, и теперь ни до кого нет дела. Но она ещё не знает об этом, только чувствует что-то неладное, пугающая неизвестность физически гнетёт её.

Громкий щелчок заставил посетительницу вздрогнуть. Приоткрылась дверь, и в вестибюль вышел молодой врач в белом халате. Коротко стриженые волосы спрятаны под шапочку, из бокового кармана выглядывала чёрная трубка фонендоскопа, прищуренные глаза захватили в прицел одинокую посетительницу.

Женщина уже видела этого доктора, в последние дни он грузил её ненужными подробностями о состоянии мужа, уклоняясь от обещаний, и ничем не обнадёживая. И теперь без труда поняла – наконец-то у него есть сообщить нечто важное для неё. Всё похолодело внутри, она ощутила себя совершенно беспомощной и бесправной представительницей слабого пола, едва ли не прежней давно оставшейся в прошлом маленькой девочкой, от которой абсолютно ничего не зависело. Но, нашла силы подняться с жёсткой деревянной скамьи, непослушными ногами сделала шаг навстречу.

– Что? Что с ним? – нетерпеливо потребовала она, её полная нижняя губа затряслась, серые глаза подёрнулись готовыми сорваться слезами.

– Успокойтесь, прошу вас, – пришедший вестник осторожно коснулся чёрной кожи, очертившей плечо женщины, словно таким внушением подготавливал к дальнейшему. Но смотрел при этом мимо в окно у входа на плотный полуночный мрак снаружи, словно прикидывал, как лучше изложить суть.

– Что с ним? – повторила дрогнувшим голосом блондинка, правильные черты её лица казались неестественно бледными под неоновыми лампами потолка, даже золотистые днём льняные волосы приобрели от них оттенок седины.

– Идёмте со мной, – неожиданно приказал реаниматор и, не дожидаясь согласия, повернулся назад к двери, из которой явился.

Женщина торопливо засеменила за ним, успев посмотреть, как пальцы врача набирают привычную комбинацию на кнопках замка. Снова щелчок, дверь отворилась, мужчина пропустил даму вперёд себя.

Уже облачившись в припасённый белый халат, она оказалась у неподвижно распростёртого тела. Загадочно мигал индикатор пульса, монотонно и натужно без остановок всхлипывал после каждого хлопка непонятный агрегат у изголовья, тянулись по дисплею от высвеченных цифр однообразные кривые дыхания и сердечных сокращений. Но в заострившихся восковых чертах родного лица не замечалось ни малейшего намёка жизни.

– Он без сознания, да?

Звуки работавшей установки, деловитое мерцание экрана обещали ей надежду, они явно противостояли тишине и смерти, притаившейся в помещении. Посетительница сделала шаг, другой, намереваясь дотронуться до тела лежавшего, но при этом сама внезапно покачнулась. Твёрдые пальцы тут же подхватили её под локоть и потянули назад, прочь, мимо дежурной в зелёной форме за пультом к выходу из палаты.

Профессор поджидал их, нетерпеливо постукивая красочной японской авторучкой по толстому оргстеклу на письменном столе. Змеи кардиограмм уползли в стороны, бумаги сдвинуты, решение принято. Рассказывали, профессор успел поработать по двухлетнему контракту в госпитале Мозамбика, после чего обзавёлся новенькой «волгой», стереоустановкой «кенвуд» и массой других вещей, недоступных простым советским врачам. Огромная плоская бляха резонатора фонендоскопа блестела на непривычно длинных и толстых латексных трубках, свисавших из нагрудного кармана халата, по его же словам, ещё одна память из Восточной Африки. Женщина присела на край предложенного кресла. Стас прикрыл дверь в коридор, сам устроился неподалёку.

Зиновий Александрович с хозяйским видом развалился на диване, нога на ногу, спичка небрежно закушена в углу рта. Софья Андреевна сосредоточилась на подклейке и заполнении бумажных простыней реанимационных листов. Посетительница рассеяно скользнула по присутствующим взглядом и, безошибочно определив главного, обратилась к Павловскому с единственно важным для неё вопросом:

– Что с ним? Скажите, я не понимаю…

Профессор отложил ручку, снял очки, с сомнением побарабанил пальцами по прикрытому оргстеклом календарю. Поредевшие с проблесками седины тёмные волосы зализаны назад, на скуластом лице с ямочкой на подбородке выражение крайней озабоченности.

– У вашего мужа ммм… внезапно возникло состояние клинической смерти… Врачи сделали всё от них возможное…

– Но он жив, жив! Я же сама видела … – торопливо перебила женщина, оглядываясь на остальных в поисках поддержки. Слова её прозвучали не то мольбой, не то заклинанием.

– Станислав, эээ… объясните, пожалуйста, вы, что ли… – Павловский неожиданно смешался, с досадой вернул очки на нос, не привык он к подобным встряскам, да и не входило такое в его обязанности, без него тут есть кому отдуваться.

– Видите ли… – Стас прокашлялся из-за внезапной сухости в горле. Сколько раз ему приходилось уведомлять родственников о смерти близких, но к такому невозможно привыкнуть, даже если обладать железными нервами, которых он у себя никогда не находил. Имелись обычные, с миелиновыми волокнами, которые день ото дня треплют в мочало все, кому не лень – и люди, и подлые обстоятельства, пользуясь недостаточным запасом у него личного пофигизма. К тому же, сейчас он от души жалел симпатичную блондинку, едва не ставшую недавно вдовой, впрочем, пока не ставшую… Похоже, искренне привязанную к мужу, да и клинический случай оказался далеко не рядовым… Но кто ж знает, как дальше пойдёт?!

– Видите ли… вы же не медик, да? – попытался потянуть время Станислав, заведомо зная её ответ, прикидывая, как бы проще и доходчивее всё преподать. Одно дело, когда пациент бесповоротно раз и навсегда умирает, конечно, совершенно ничего хорошего в том нет, но, по крайней мере, на лицо предельная определённость, а тут…

Жена реанимированного с досадой встряхнула причёской, сколько же они будут тянуть эту пытку?

– Поверьте, мы пытались спасти, но клетки его мозга необратимо погибли… Понимаете, он дышит, сердце бьётся, но фактически, как личности, его больше нет… Сознание полностью отсутствует. Он даже не спит, хотя внешне очень похоже, но это вовсе не сон…

Та, которой Стас пытался объяснить, теперь открыто враждебно смотрела на него.

– … Он жив и не жив одновременно, лишь тело его живёт, пока работает аппарат искусственной вентиляции…

– Не понимаю… – жалобно призналась женщина, подтверждая свою принадлежность к слабому полу, большая капля безжалостно размыла тушь с ресницы, скатилась по щеке, оставляя грязную дорожку. Она не почувствовала этого, тревожно ожидая пояснений, даже дыхание задержала.

– Знаете, его мозг умер, увы… Но, мы вас позвали сюда не для того, чтобы сообщить о смерти, пока ещё не всё потеряно, – заторопился Станислав, боясь, что она вот-вот расплачется, и он не успеет донести главное. – Ещё можно попытаться использовать новую методику регенерации отмерших клеток, чтобы сделать их снова жизнеспособными… Вы меня понимаете?

– Так делайте же хоть что-нибудь, чего вы сидите в таком случае? Зачем столько говорить?!

– Для этого требуется ваше разрешение, письменное согласие. В том-то и дело, подобное лечение только начали применять к… людям… – Станислав запнулся и посмотрел на Павловского, ища одобрения и поддержки, вроде, изложил всё правильно, как надо по сути, ничего лишнего… – Поймите, осталась только такая возможность. Он может быть возвращён к жизни, мы пригласили специалиста, доктора медицинских наук из Исследовательского Центра института экспериментальной реани…

– Если другого выхода нет, я согласна, – торопливо оборвала его женщина, явно не вникая в смысл всего сказанного. Серые глаза на застывшем лице, обращённые теперь только к профессору, смотрели мимо него в пустоту.