Читаем Вместо "прощай" - "прости" онлайн бесплатно

От врача я вышла обессиленная, на ватных ногах, но счастливая донельзя.

Мартовское солнце било в глаза, и я щурилась, но улыбка все равно разъезжалась до ушей. Глупая, радостная и даже нелепая.

В сумке лежала выписка, в голове царила полнейшая эйфория, а в груди пульсировало то самое «я все могу».

«Катерина Александровна, вы абсолютно здоровы, - сказала совсем недавно доктор, поправляя очки. - Можете иметь детей. Просто время нужно. И чуть-чуть веры».

Я хотела рассмеяться ей в ответ: да я сейчас поверю во что угодно! В приметы, в знаки, в кармические встречи. В то, что наше трехлетнее «не получается» наконец-то закончится.

Во все, что только бы мне ни сказали…

В кондитерскую, у которой притормозила мгновением раньше, я влетела ураганом.

И замерла у витрины, как ребенок перед новогодней елкой.

Стекло подсвечивалось снизу, и каждый торт в этом золотистом свете казался произведением искусства. «Птичье молоко» нежно-белое, с воздушными волнами суфле. «Прага» - темная, влажная, обещающая горький шоколад. «Наполеон» с хрустящими листами теста, пересыпанными крошкой.

Но я смотрела на тот, что стоял в центре, на отдельном блюде.

Три коржа. Шоколадный, ванильный и снова шоколадный. Между ними - вишневое конфи, которое уже начало слегка подтекать по краям, и продавщица, заметив мой взгляд, быстро промокнула его салфеткой. Сверху - шапка взбитых сливок, карамельная нить и розочки. Четыре штуки. Кремовые, нежно-розовые, с тонкими прожилками, будто настоящие.

- Это у нас «Вишневый сад», - сказала продавщица, поправляя кружевной фартук. - Очень популярен этой весной.

Она была немолода, лет пятидесяти, с аккуратным каре и морщинками у глаз. Смотрела на меня с той особенной улыбкой, какой женщины смотрят на счастливых невест или на только что родивших женщин.

Я сочла это добрым знаком.

- Муж любит шоколадный? - спросила она. - Или с фруктами?

Я засмеялась. Глупо, звонко, слишком громко для пустой кондитерской.

- Какие бы торты он ни любил, я хочу самый жирный, самый вредный и самый красивый, - выпалила в ответ. - С вишней. И розочками.

- Прекрасный выбор. На какой вес рассчитываем?

Я растерялась. Торт будем есть дома? Брать кусочки на двоих? На троих, если Димон зайдет? Четверо, если Эмма... Нет, Эмму не надо. Только мы.

- Несколько кусочков на полкило, - решила я. - Нет, лучше на килограмм! Чтоб на два дня хватило.

Продавщица кивнула и достала из-под прилавка коробку - плотный крафт, перевязанный бечевкой, с тисненым логотипом. Она работала уверенно, бережно, как хирург: подложила картонную подложку, перенесла кусочки торта специальной лопаткой.

- Вишня домашняя, - сказала она будто по секрету. - Хоть и заморозка, но своя. Можете не переживать.

Я не переживала. Я вообще ни о чем не переживала в тот момент. Все тревоги кончились ровно час назад в кабинете гинеколога.

«Катерина Александровна, - сказала доктор, - я понимаю, вы три года пытаетесь, но медицина - это не магия. Иногда нужно просто подождать».

Просто подождать. Три года ждала, еще немного подожду.

Она что-то писала в карте, а я смотрела в окно на голые мартовские деревья и думала: «В апреле почки набухнут. В мае зацветут. К июню у нас будут хорошие новости... нет, к июню еще рано. К августу? К сентябрю?»

Я считала месяцы, как школьница - дни до каникул.

Продавщица протянула мне коробку.

- С вас тысяча двести.

Я протянула карту, не глядя на терминал. Смотрела на торт. На розочки. На то, как красиво бечевка ложится на крафт.

- Счастливое событие? - спросила продавец, протягивая чек.

Я хотела сказать «да» и что «скоро у нас будет ребенок». Хотела рассказать ей все - про Даниила, про командировку, про то, как он вернулся сегодня утром и я чмокнула его в щеку, после чего сказала: «Я к врачу, ты отдыхай», и он кивнул, тут же уткнувшись в ноутбук.

Но я просто улыбнулась.

- Самый счастливый день в моей жизни!

Я вылетела на улицу, и мартовский ветер ударил в лицо, откинул волосы назад, залез под расстегнутое пальто. Я не застегивала пуговицы, когда бежала к машине. Коробку с тортом прижимала к груди, как ребенка.

Ключ зажигания, щелчок ремня, зеркало заднего вида - поправить помаду. Я взглянула на себя и замерла.

Из зеркала на меня смотрела женщина, у которой все получится. Глаза блестят, щеки розовые от ветра, губы растянуты в улыбку, которую невозможно сдержать. Я не выглядела на свои тридцать два. Я выглядела на восемнадцать, когда мы только встретились с Даней, и он впервые сказал мне: «Выходи за меня», а я подумала: «Конечно. О, боже, да, конечно, только с ним!»

Навигатор загрузился, показал маршрут.

Я вдавила педаль газа, мне жизненно необходимо было срочно все рассказать мужу.

В машине играло радио. Какая-то попса, которую я обычно переключала, но сейчас мне было все равно. Я подпевала, не зная слов, барабанила пальцами по рулю. Коробка с тортом лежала на пассажирском сиденье, пристегнутая ремнем безопасности.

Я пристегнула ее. Честное слово!

На светофоре открыла сумочку, вытащила выписку, развернула и перечитала.

ФИО. Дата рождения. Заключение: клинически здорова. Репродуктивный потенциал сохранен.

Я поцеловала бумагу.

Мужик в соседней машине покрутил пальцем у виска. Я показала ему язык и засмеялась.

Зеленый.

Я летела по городу, и он казался мне прекрасным. Неприметные многоэтажки - не серыми, а жемчужными. Лужи на асфальте - зеркалами, в которых отражается небо. Голые деревья - спящими, и вот-вот они должны были проснуться.

На подъезде к нашему поселку я сбросила скорость. Охрана на КПП узнала машину, махнула рукой, шлагбаум поднялся. Я кивнула в ответ, въезжая на территорию.

Здесь было тихо. Дороги посыпаны белой крошкой, газоны еще в прошлогодней траве, но кое-где уже пробивались острые зеленые стрелки. Тюльпаны? Нарциссы? Я не разбиралась в садоводстве, мы нанимали людей, которые в этом понимали.

Я сбавила скорость почти до нуля, въезжая во двор. Наш дом - белый и графитоый кирпич, темное дерево, огромные окна от пола до потолка. Мы купили его два года назад, когда бизнес Даниила пошел в гору.

«Для семьи, - сказал он тогда. Чтобы было где бегать детям».

Я заглушила двигатель.

Взяла торт и вышла из машины.

Ключ в замке повернулся мягко, как будто все кругом вторило моему счастью.

Я вошла в холл, вдохнула знакомый запах: дерево, свечи, чуть-чуть кофе.

И тут же услышала голоса.

Замерла на пороге, не снимая туфель. Прижала коробку к груди, машинально расправила сбившуюся бечевку. Услышала смех - смех любимого мужа.

И шагнула в темноту.

Наш дом всегда казался мне слишком большим для двоих. Два этажа, огромная терраса, газон, за которым следит садовник, и тишина, которая раньше меня успокаивала. В этот раз она была приправлена нотками разговора и того самого веселья, которое было чисто мужским - громким, несдерживаемым.

Голоса доносились из кухни.

Это были Даня и Димон, его друг.

Его машина стояла у ворот, я еще подумала: «Ну отлично, будет кому разделить с нами торт».

Я сняла туфли. Прошла по мраморному полу холла босиком. Остановилась за углом, прижимая к груди коробку, как щит.

- …все продается и покупается, Димон, - говорил Даниил.

Очень спокойно, уверенно. Так он обычно закрывал сделки на миллионы.

- Думаешь, эта новая подружка Кати не согласится лечь со мной, если я пообещаю ей золотые горы? Да она предаст мою жену тут же!

Коробка с тортом вдруг стала невыносимо тяжелой. Я вцепилась в нее так, что бумага жалобно хрустнула.

- То есть, ты готов сам пойти на предательство, чтобы что-то мне доказать? - лениво спросил Димон. Слышно было, как звякнула посуда - они явно разливали себе напитки по бокалам.

- А что в этом такого?

Пауза. Я замерла, перестав дышать.

- Все мужики испокон веков любят такой «спорт» - хоть в бизнесе, хоть в постели. Бизнес плох без риска, а брак без походов налево - преснейшая штука.

Я смотрела на свои ноги. На педикюр, сделанный вчера специально к его приезду. Красный лак. «Для сюрприза», - думала я, выбирая оттенок.

Глупая, глупая Катя.

Даниил помолчал.

- К тому же, - добавил муж буднично, - мы с Эммой уже целовались пару раз. И зажимались, как подростки.

Короткий смешок. Его смех. Я знала его - так он потешался надо мной, когда я пыталась научиться готовить его любимый стейк.

«Ничего, малыш, с первого раза ни у кого не получается».

Не получилось. Опять не получилось.

Эмма.

Моя подруга.

Эмма, которая три недели назад сидела на этом самом диване и пила чай, пока я жаловалась на очередной неудачный цикл, оказалась предательницей…

«Кать, вы справитесь», - сказала она тогда. И погладила меня по руке.

Меня чуть не вывернуло ровно в тот момент, когда муж вновь засмеялся.

Я метнулась в гостевой туалет на первом этаже, успев бросить торт на банкетку в холле. Коробка глухо стукнулась о дерево - или мне показалось? Было не до того. Меня рвало в пустую раковину, хотя утром я ела только безвкусные хлебцы, потому что «для зачатия нужно худеть».

Слезы текли из глаз непрерывно. Я смотрела на белую эмаль и думала: «Какая же ты дура. Какая же ты смешная дура с этим тортом! С розочками! И чертовой выпиской».

Голоса на кухне стихли. Наверное, они услышали.

Я медленно сползла на холодный кафельный пол. Прижала колени к груди. Зажмурилась.

В сумке, в кожаном кармашке, лежало заключение от врача. «Здорова. Можете иметь детей».

Ну вот, Даня. У нас получится.

Обязательно получится.

Только с кем?

Я сидела на холодном кафеле, обхватив колени руками, и слышала, как вода в раковине уходит в слив. Она смыла все. Осталась только пустота.

За дверью - тишина. Слишком тихо. Они уже не говорили, и это было хуже любых слов. Я слышала, как кто-то идет к ванной.

Шаг. Еще шаг. Ближе.

- Кать?

Голос Даниила. Встревоженный. Чуть хриплый - у него всегда такой, когда муж волнуется.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, спрятала под бедра. Дыши. Просто дыши.

- Катя, ты там?

Ручка дернулась. Я не заперлась - не успела, да и не думала об этом. Сейчас он войдет и увидит меня, сидящую на полу в гостевом туалете, бледную, с размазанной помадой и красными глазами.

Решение пришло мгновенно.

Как щелчок. Как тот самый момент, когда падаешь и понимаешь: сломаешь руку, не сломаешь - уже неважно, главное - сгруппироваться.

- Сейчас, - сказала я. Голос сел, пришлось откашляться. - Сейчас, погоди…

Встала, опираясь на край раковины. Колени противно дрожали. В зеркале отразилась чужая женщина - растрепанная, с серым лицом и глазами, в которых больше не было ничего от той дуры, что полчаса назад целовала выписку врача.

Я умылась холодной водой, вытерлась бумажным полотенцем. Пригладила волосы. Улыбнулась.

Улыбка вышла кривой, но это было лучше, чем ничего.

А затем медленно открыла дверь.

Даниил стоял в проеме, бледный, сведя брови к переносице. Он смотрел на меня так, будто я могла исчезнуть или рассыпаться. За его плечом маячил Димон - растерянный, притихший, без своей обычной наглой ухмылки.

- Кать, что случилось? - Даня шагнул, взял меня за плечи, вгляделся в лицо. - Ты зеленая вся. Я звоню в скорую.

- Не надо.

Я перехватила его руку. Пальцы холодные, как лед.

- Не надо, Дань. Все нормально. Просто… я только зашла, и меня вывернуло. Наверное, съела что-то.

Врала я плохо. Всегда. Даниил обычно видел меня насквозь - говорил, что у меня на лице написано больше, чем в «Войне и мир» Толстого.

Но сейчас он не видел. Или не хотел видеть.

- Трясет всю, - сказал он тихо, проводя ладонями по моим плечам. - Поехали в больницу.

- Нет.

Я высвободилась, сделала шаг в холл. Торт лежал на банкетке, где я его и бросила. Бечевка сбилась, коробка чуть покосилась. Димон проследил за моим взглядом и неловко переступил с ноги на ногу.

- Мы с Димоном просто… обсуждали проект, - сказал Даниил слишком быстро. - Он заскочил на полчаса. Я не думал, что ты так рано вернешься.

- У меня это не заняло много времени. Все прошло… быстро.

Голос звучал ровно и был таким будто бы мне не принадлежал.

Даниил и Димон переглянулись. Короткий, почти неуловимый обмен взглядами - но я его поймала. Раньше бы не заметила. Раньше я смотрела на мужа иначе.

- Давай я отнесу тебя наверх, - сказал Даня.

- Я сама дойду.

- Кать.

Он не спрашивал, просто подхватил меня на руки - легко, будто я ничего не весила. Я прижалась к его шее, уткнулась носом в знакомый аромат. Его рубашка пахла кондиционером, которым я заправляла стиральную машину перед Даниным отъездом. И еще чужими духами.

Сладкими. Цветочными.

Эмма пользуется «Florabotanica». Я сама подарила ей этот флакон на день рождения.

- Димон, закрой дверь, когда уйдешь, - бросил Даниил через плечо.

- Да, конечно, без базара, - ответил тот. Голос виноватый, сдавленный. - Кать, ты поправляйся.

Я не ответила. Смотрела в пол, на ступени, которые мерно проплывали под нами. Одна, вторая, третья. Наш дом. Наша лестница. Наша спальня.

Он нес меня, а я думала: «Сколько раз он нес ее? На руках? В машину? В постель? Или они и впрямь всего лишь «зажимались пару раз, как подростки?»

Меня снова чуть не вывернуло. Я зажмурилась.

- Осторожно, сейчас повернем, - сказал Даня, будто я была ребенком или тяжелой, но хрупкой вазой.

Спальня встретила нас солнечным светом. Шторы были отдернуты, окно открыто - я всегда проветриваю перед его приездом. Мартовский ветер колыхал тюль, и это было так обычно, так правильно, так невыносимо.

Даниил опустил меня на кровать, сел рядом, взял за руку.

- Рассказывай.

Я смотрела на наши пальцы. Его - широкие, с аккуратным маникюром. Мужчины тоже его делают и это - абсолютная норма.

Мои - тонкие, с красным лаком, который я выбрала «для сюрприза».

И тогда я заплакала.

Не потому, что планировала. Не потому, что это стало какой-то моей особенной потребностью. Просто слезы пришли сами - тяжелые, соленые, беззвучные. Они текли по щекам, капали на подушку, и я не могла их остановить.

- Катя! - Даня испугался.

По-настоящему испугался - я видела это по тому, как расширились его зрачки, как побелели губы.

- Катя, что сказал врач?

Я молчала и смотрела сквозь него.

- Плохие новости? - спросил он тихо. - Ты больна?

- Нет.

- Тогда что?

Он наклонился ближе, взял мое лицо в ладони. Заставил посмотреть на себя.

- Катя, скажи мне. Что бы там ни было, мы справимся! Только скажи.

Я глядела в его глаза. Серые, с крапинками. Самые любимые глаза на свете. Я целовала веки Дани по утрам, а он смеялся.

Я засыпала, уткнувшись в его плечо, и просыпалась, встречаясь с ними взглядом.

- Она сказала… - Голос сорвался. Пришлось сглотнуть. - Она сказала, что у меня все плохо.

Даниил замер. Его пальцы, сжимавшие мою ладонь, вдруг стали ледяными.

- В смысле - плохо?

Я смотрела в стену. Там висела наша фотография - прошлое лето, Адлер, мы оба смуглые и счастливые. Муж обнимает меня со спины, я смеюсь, ветер треплет мои волосы. Мы еще не знали, что через месяц снова не получится.

- Бесплодие, - сказала я.

Слово упало между нами, тяжелое, как камень. А ложь далась мне на удивление легко. Наверно, потому, что я уже все решила…

- А какой точный диагноз? Ну, должно же быть название?

- Господи, Даня! Ну какая разница, какой диагноз, если результат один? У меня не может быть детей!