Читаем Вместе с комиссаром онлайн бесплатно

Проснулся я, когда еще было темно. То, что мне вчера сказали родители, не давало покоя. Я лежал с открытыми глазами и думал.

— Утром пойдем с тобой в имение, Будай приехал, — предупредила мать. Я уже знал, что хотят просить волостного комиссара, чтоб взял меня на работу.

— Писарем станешь, коль возьмет, а нет, так будешь коровам хвосты крутить, — добавил отец.

«Что будет со мной?» — тревожила мысль. Я так привык к своему углу, где спал с братьями на соломе, застланной дерюжкой, что не представлял себя в другом месте. Здесь, в этой хатенке, все казалось близким и родным. Белая огромная печь, что расселась на полхаты, сейчас чуть мерещилась в темноте. Я ничего не видел, но хорошо представлял себе, где стоит наш длинный нескладный стол, от которого всегда пахло кислой капустой. И лоханка с ложками, каждая со своей отметиной.

В хате стояла тишина. Только слышно было, как шуршали над самым ухом тараканы. Мне почему-то вспомнилось, как мы, ребята, играли с ними. Когда не было старших, ловили тараканов и пускали в огромную глиняную миску с водой. Каждый отправлял в плавание своего. Потом смотрели, чей скорей доберется до берега. Сколько было волнений и смеха! Каждый наш таракан-пловец имел прозвище.

«Гляди, гляди!.. Мой Урядник как гребет… а нос что лопата!.. Не задавайся, Усатый, Шляхтич обгонит!.. Ха-ха-ха! Качается из стороны в сторону, совсем как староста из монопольки!..»

Я лежал и волновался. Мне хотелось поехать с комиссаром Будаем и в то же время было чего-то очень жалко.

Я услышал, как зашевелилась и вздохнула мать. Встала и чуть слышно, босиком протопала к светцу. Значит, утро. Скоро лучина с треском осветила стены, из угла, украшенного рушником, сурово глянул Николай-угодник.

— Вставай, Федечка… А ты и не спишь… — подошла ко мне мать и, давно этого не было, поцеловала в голову.

Я вскочил и заметался из угла в угол. Ожидание нового вселяло тревогу.

— Где сапоги?.. Где сапоги?.. — допытывался я, разыскивая обутки старшего брата, зная, что они предназначены мне в дорогу.

— Погоди, не суматошься, — подал голос отец и, кряхтя, вышел в сени. Через минуту он протянул мне знакомые юфтевые сапоги старшего брата, предмет моей зависти. — На, я вчера их дегтем смазал… Носи да помни, как на свои заработаешь, вернуть надо будет…

Мать вынула из сундука белую льняную сорочку и черные бумажные штаны, и я стал собираться.

Скоро проснулись меньшие, в хате поднялся настоящий кавардак. Все уже знали, что сегодня я с матерью пойду на панский двор, куда приехал комиссар Будай. Он делал опись помещичьего имущества.

— Так ты с ним описывать будешь?.. — приставали ко мне малыши, а я, уже как взрослый, сердито ворчал в ответ и для солидности смачивал слюной свой непокорный вихор.

Мать позвала есть. Да не до еды мне было. На этот раз съел несколько картошин, ткнул раз-другой ложкой в похлебку и встал.

— Не спеши, комиссар еще, видать, спит, а тебе уж не терпится…

Было обидно, что отец так сурово отправляет меня в путь, но это быстро забылось, когда мы с матерью оказались за селом, шагали по тропке к помещичьей усадьбе. Она хотела взять меня за руку, но я не дался: еще, чего доброго, вздумает вести, как водила когда-то малышом на пастьбу, а ведь я уже считал себя большим, немножко даже похожим на самого Будая, который носил рыжеватую шапку с красной звездочкой. Мать, закутанная в широкий полосатый платок, время от времени что-то спрашивала у меня, но я отвечал невпопад, потому что занят был своими думами.

Тропинка бежала меж узеньких полос к речке, где за высокими липовыми аллеями белел помещичий дом. Стоял он, говорили, без хозяина, потому что пан удрал, как только в первый раз приехал комиссар Будай к нам в деревню. Я никогда еще не бывал в панском дворе, и мне очень хотелось посмотреть, как жили паны. Знал только, что у пана очень злые собаки, и, когда надо было проходить возле моста, за которым начинался помещичий двор, сердце от страха так и замирало. Всегда старался прошмыгнуть через это местечко незаметно, и то однажды панская сучка Мирта изорвала в клочья мои штаны. Теперь я знал, что этих собак уже нет, и потому шел спокойно. Волновала неизвестность — что же со мной будет? Возьмет ли меня Будай? И я уже представлял себя, каким буду в волости. А потом мечтал еще, как, вернувшись домой, буду идти по улице, в такой же шапке, как у Будая, а еще лучше — в кожаной куртке и непременно с наганом на длинном шнуре, и как, завидуя, побегут за мной мальчишки…

— Поправь шапку, — сказала мать, прерывая мои мечты.

Я снял картуз, посмотрел на облупленный козырек и постарался аккуратно снова надеть, хотя моей шапке далеко было до Будаевой. Мы пришли в усадьбу. Перед нами возвышался двухэтажный белый дом, перед которым раскинулся огромный круг, обсаженный кустами. Была поздняя осень, круг был голый, и желтые листья шуршали под ногами. На дворе стояла бричка, на которой я видел когда-то пана. А может, теперь, думал я, на ней приехал Будай? Далеко за кругом виднелся серый панский амбар, а рядом с ним двухэтажная салотопня. Я много слышал про эту салотопню, и, когда вспомнил, у меня даже слюнки потекли… Говорили, что у пана там всегда висело полно окороков и колбас. Даже сейчас оттуда, казалось, пахло ветчиной…

В прихожей встретилась нам домоправительница. Это была средних лет высокая, дородная женщина. Я заметил, что лицо у нее было белое, не такое, как у наших изможденных женщин в деревне. Красивые бусы блестели на ее толстой шее. Я слышал, что она прислуживала пану, а еще в ночном пастух, старый Кубел, хохоча, рассказывал нам о ней такое, что у нас щеки горели.

— А, Мартиниха… — недовольно протянула домоправительница. — Что вам нужно?.. — И когда узнала, зачем мы пришли, нехотя пошла в комнату.

Позвали нас. Вскоре вышел в огромный зал и военный комиссар Иван Будай, так его все звали. Я смотрел то на зал, где грудами лежали разные вещи, то на Будая. Мне довелось видеть комиссара всего один раз, когда он проезжал через деревню, и теперь я его не узнал. То, что я увидел, просто поразило меня. Перед нами стоял высокий смуглый человек с подстриженными черными усами, в кожаных штанах и рыжем френче, подпоясанном широким толстым ремнем. Он показался мне героем, похожим на Кузьму Крючкова, портрет которого висел всю войну у нас на стене. Не миновал мой взгляд и длинного шнура от нагана, свисавшего ниже колен.

— Так это тот? — спросил он громко, так что эхо прокатилось по пустому залу. — Так это тот, за кого ты меня на сходе просила?.. Я думал, он побольше, а он же кошеня! Ха-ха-ха!.. — И Будай, хитро блеснув глазами, взял меня за подбородок.

Я растерялся… «Что это он со мной как с маленьким?» — обиделся я и постарался принять самый суровый вид.

— Михалина! — крикнул, повернувшись к двери в другую комнату, Будай. — Бумагу, чернила сюда!..

И когда домоправительница положила на столик у окна бумагу с ручкой и поставила чернильницу, комиссар приказал:

— А ну пиши!..

Я разволновался, не знал, куда девать шапку, пока ее не взяла у меня мать. Робко присел на краешек стула и взял ручку. Рука у меня дрожала.

— Да ты садись как следует, — подбодрил Будай, — и пиши спокойно — не царю пишешь, а мне, комиссару Будаю, своему человеку… Понятно?..

Я сидел настороженный и только думал, как бы это написать, чтоб ему понравилось.

— Ага… что писать, не знаешь, — догадался комиссар и нахмурился на миг. — Ну, ладно, — и он вынул из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку. Тщательно разгладив ее, сказал: — Вот тебе декрет… Пиши!..

Я обмакнул перо и начал старательно выводить букву за буквой. Мать стояла поодаль и смотрела на нас. А комиссар Будай, задумчиво расхаживая по залу, подбадривал меня, рассуждая:

— Ты, брат, пиши, ничего не бойся. И на стул садись плотнее, как хозяин. Ты смотри, как я… Вон экономка раньше пану служила, а теперь командую я. Михалина! — В дверях показалась домоправительница. — Не надо, это я так! — махнул рукой Будай. А когда она скрылась, продолжал уже тише: — Скажу «Михалина», и она тут!.. Понимаешь? А почему? А потому, что наша власть теперь. Ты такой же мужицкий сын, как и я. Только что поменьше. Так, может, и посчастливее. Вот и сиди теперь в господской комнате спокойно. Наше теперь это, понимаешь!.. — и он, подзадоривая себя, расхаживал по комнате все быстрее и быстрее, но вдруг остановился. — А ну покажь! — И взял со стола исписанную мною бумагу. — Ого, да ты как сам поп Севба пишешь, — хохотал Будай и взлохматил мне чуприну. — Так ровненько, все равно как горошек рассыпал. — И он заходил по комнате, держа перед носом бумагу. — Ну, чисто поп Севба, ей-богу! Когда я венчался, так я пригляделся тогда, как он писал… Ну и молодчина, брат Федя! Мартиниха! — обратился он к матери. — Собирай завтра же сына в волость, в комиссариате со мной работать будет. В комиссариате, понимаешь? Начальником будешь, ха-ха-ха!.. — И он еще раз взлохматил мне волосы.

Домой я шел вприпрыжку. Иногда только останавливал себя, убеждая, что нельзя так, надо держаться солиднее, ведь я уже не какой-нибудь там, а комиссариатский!

— Понимаешь, мать! — старался я говорить так, как комиссар Будай.

Очень мне понравилось в волостном военкомате. Разместился он в помещичьем особняке. Я ходил по комнатам и удивлялся. Их было столько, что вся наша деревня спряталась бы там. А пан ведь был один. Ну, пускай еще пани, ну, еще и паненка, однако же этакий простор, столько места… Я видел такие комнаты впервые, потому что раньше только издалека мог смотреть на этот дом. Из-за одних собак нельзя было к нему подступиться. А теперь я хотя и был взволнован неожиданной переменой, но чувствовал себя спокойно, немножко даже побаивался такой свободы. Когда же все — комиссар, военрук и сотрудники — разъезжались или расходились по домам, вот уж было мне раздолье! Я заглядывал во все углы и старался ощупать все, что только попадалось под руку. И конечно, барабанил на рояле. Меня не очень-то прельщал непонятный ящик-музыка, а больше нравилась гармонь. Сильно занимали меня обои. Чего только не было на них нарисовано! Там, где, говорили, спала пани, на стенах красовались какие-то диковинные цветы, такие, какие у нас и не росли. А где жил пан, на стенах, как настоящие, были еловые лапы, лосиные рога, ружья, а где паненка, только мордочки красивых собак. То-то диво! А еще я любил погорланить в огромных комнатах, особенно в зале, где, как гикнешь, так раскатится эхо, все равно что в лесу.

Любил я военкомат и утром, когда мы все усаживались за свои столы и начинали работать. Я старался как можно лучше делать свое переписчицкое дело. Машинки в военкомате не было, и моей обязанностью было приказы, издававшиеся комиссаром, старательно переписывать, и столько экземпляров, чтобы хватило на все сельсоветы.

Работать начинали рано. Обычно мы уже сидели и скрипели перьями, когда являлся комиссар Будай. Поздоровавшись со всеми, он вынимал из кармана свои серебряные часы (а часы были только у него одного), глядел на них и, сказав: «Какурат восемь!» — направлялся в свою комнату.

На этот раз Будай даже не зашел к себе и, не снимая своей просторной зеленой бекеши, приказал мне:

— Собирайся, Федя, одним ментом… Поедем с тобой по волости. Опись делать!.. — И сам вышел во двор, где, я заметил, стояли уже запряженные расписные панские сани.

Меня долго ожидать не пришлось. Я, схватив под мышку свою папку с бумагами да накинув на плечи кожушок, был уже рядом с ним в санях. Выездной жеребец, оставшийся от пана, мчал нас по раскатанной дороге с пригорка на пригорок по заснеженным полям, минуя перелески и рощи, даже деревни… Ах, как я гордился, что сижу рядом с комиссаром! Мне казалось, что ребята из соседних деревень, знавшие меня, крепко мне завидуют: вот чего достиг Федя Мартиненок!.. И я нарочно старался держать голову как можно выше. Да и комиссар сам не раз мне говорил:

«Ты, Федя, гляди орлом! Все у тебя впереди. Наша взяла теперь». И на этот раз он не забыл мне напомнить:

— Когда-то было панское, а, видишь, сегодня все оно наше…

Мы ехали в имение описывать имущество, оставшееся от пана Сипайла, и я был очень рад, что опись доверили и мне.

Имение Вазулино, куда мы приехали, хотя и было самым большим в нашей волости, да увидел я его впервые. Все здесь — и белый каменный дом, и сад вокруг него, амбары, коровники — было побольше, чем у нашего пана. А панский дом — настоящий дворец в два этажа, с балконом наверху, прилепленным, как ласточкино гнездо! Не иначе как пан осматривал оттуда все свои владения, раскинувшиеся довольно широко.

Остановив лошадь, комиссар прытко выскочил из саней и, зацепив вожжи за большой шар на столбе у крыльца, сразу же направился в дом. Я поспешил следом. В коридорах и в тех комнатах, через которые мы проходили, было холодно и не прибрано. На полу там и сям валялся разный мусор — клочки бумаги, нанесенная ногами солома, песок…

Комиссар, как я заметил, сразу рассердился. Он стал краснее, чем от мороза.

— Какурат свиньи… какурат свиньи, — бормотал он себе под нос, пока мы шли коридором в тот конец, где помещалась контора.

А когда перешагнул порог конторы, он просто остолбенел от неожиданности. На письменном столе стояла недопитая бутылка водки, которая сама, казалось, печально поглядывала на все вокруг: на огрызки огурцов, куски сала, ломти хлеба, отрезанные от буханки кое-как… Позади стола, чуть поодаль, на протертом уже диване храпел средних лет мужчина. Он лежал в кожухе, не раздевшись и не скинув сапог, так, как свалился сразу после гулянки.

Комиссар постоял минутку молча, покачал головой, оглянулся вокруг и как крикнет, даже стекла зазвенели:

— Встать, едрена мать! Встать, говорю!..

Пьяный уже, видно, маленько проспал свой хмель, потому что мигом вскочил и хотя еще не понимал, чего от него хотят, но вытянулся по-военному и невнятно бормотал:

— А что?.. А что?.. — Когда же узнал комиссара, уважительно обратился к нему: — Слушаю вас, Иван Рыгорович!..

— Хорошо ты слушаешь, пся мать… когда даже не слышал, как мы сюда вошли. Кто ты такой?

— Сторож, товарищ комиссар!

— Ты не сторож, а какурат свинья, вот ты кто! А чего ты в контору забрался со своим рылом?

— Петражицкий меня поставил еще с вечера.