Читаем Владимир Раугул онлайн бесплатно
Алхимик
Краткая биографическая справка:
(по информации из анонимного доноса)
Маяс Купаросович Маразматов (как его называют в наших краях) родился в весьма усредненные века между колбой и пробиркой. Мать его сожгли за колдовство за два месяца до рождения Маяса Купаросовича, а отца у него, по его собственным словам, не было вовсе.
И тем не менее Маяс родился и выжил, ибо был живуч и въедлив, как все изготавливаемые им препараты.
В детстве он промышлял подмешиванием мела к раствору соляной кислоты, что выдавал за эффективное лекарство. После успешного излечения от маразма старого императора Вулдахории при помощи того же мела и цианистого калия, Маяс получил крупное денежное вознаграждение от наследного принца, который в результате стал королем.
Сначала принц решил сделать Маяса придворным лекарем, но после ряда торжественных похорон своих придворных, пользовавшихся услугами Маяса, король решил оказать ему новую милость и заточил алхимика в башне, куда ему спускали еду на веревке.
Там, во время своего заключения, Маяс продолжал изучение алхимии и пытался добыть из камня золото, эликсир счастья, и панацею от всех болезней. Когда Маяс в очередной раз долбил стену с целью добычи исходного вещества для своих магических препаратов, он вдруг вывалился из башни и упал в глубокое- преглубокое море. Бедный Маяс! Он и не заметил, как продолбил стену! Если бы стена была чуть-чуть потолще, он непременно сделал бы одно из величайших открытий в алхимии!
Теперь Маяс ходит по средневековечным просторам и стирает в порошок все встречающиеся ему на пути камни. Всех жителей Средневековечья предупреждают о необходимости обходить стороной этого опасного чернокнижника.
Глава первая. Мытарства: бегство за границу
После выпадения из башни и купания в море, Маяс успешно выбрался на берег с твердым желанием продолжить свои научные поиски. Не желая более общаться с осчастливленным им королем Вулдахории, Маяс отправился в соседнее королевство Муругленд, где он намеревался обогатить жителей плодами своих научных познаний.
Следует сказать еще несколько слов о Маясе. Это был высокий мужчина неопределенного возраста с белой взлохмаченной бородой и горящими жаждой научного познания глазами. Волосы на голове Маяса были зеленого цвета, в результате многочисленных экспериментов с неизвестными науке препаратами. Руки были крючковаты и покрыты всевозможными пятнами. Из одежды на нем оставалось лишь тюремное рубище, и сам Маяс представлял собой интересное зрелище.
Когда Маяс пересекал границу с Муруглендом, его категорически отказывались пропускать, и не только из-за его странного вида, но также потому, что он не мог заплатить таможенную пошлину за одетые на нем лохмотья. Но Маяс применил все свои природные дарования и пообещал стаявшим на границе солдатам превратить их медные каски в золотые. В тот момент, когда оба солдата, позарившиеся на такое предложение и чувствуя наживу, сняли каски и наклонялись чтобы положить их на землю, Маяс съездил каждого из них по голове зажатыми в руках булыжниками, которые он ранее подобрал для своих научных исследований, и бросился бегом в лесную чащу, находившуюся уже на территории Муругленда.
Так он попал в это новое для него королевство, где его ждали прозябающие в своем невежестве крестьяне, горожане и вельможи, ничего не знавшие о чудесах, которые может вытворять алхимия.
Чудеса не заставили себя ждать. Они начались с приходом Маяса в первую встретившуюся ему на пути деревню.
В богатом растительностью лесу, где блуждал великий алхимик, он набрал всевозможных растений и наковырял невероятных минералов, и потому входил в деревню во всеоружии.
Деревня представляла собой печальное зрелище. Крыши домов, казалось, грозились рухнуть от ветхости и придавить собой жителей несчастных лачуг. Бросалось в глаза полное отсутствие скота и странная тишина, которая словно обволакивала деревню, где не было слышно даже пения лесных птиц.
Маяс, удивленный этой странностью, все же постучал в один из домов, надеясь получить крынку молока и, если повезет, то и ночлег. На его стук никто не ответил, и Маяс решил зайти. Не успел он переступить порог, как на него навалились несколько дюжих молодцов, связали, одели ему на голову мешок и поволокли несчастного ученого в неизвестном направлении.
Первые несколько минут Маяс пытался кричать и объяснять, что он великий алхимик, но получив отпущенный с большим искусством удар под ребра, горестно замолчал. Дюжие молодцы, тащившие на себе мешок, начали переговариваться между собой, и то, что они говорили, было столь невероятно, что Маяс решил прислушаться. Из разговора следовало, что пойманного несут к старосте деревни, причем совершившие это жуткое насилие над Маясом жаловались на непомерный аппетит этого старосты. Но еще более жутко было услышать Маясу то, что теперь вместо одного человека в неделю староста съедает двух.
Все это не приводило ученого в восторг, и потому, когда его поставили на пол и стащили мешок с головы, он не надеялся услышать или увидеть что-либо хорошее. Напротив, он ожидал увидеть мерзкого великана с испачканной человеческой кровью мордой и услышать животное рычание из его чудовищной гортани.
Но, к его удивлению, перед ним сидел старичок лет восьмидесяти, весьма благообразного вида, и дружелюбно ему улыбался.
- Здравствуй, путник! - обратился к нему старичок. - Я очень рад, что ты решил помочь нам в разрешении продовольственной проблемы! Ты знаешь, после того как наша деревня 20 лет тому назад устроила большие празднования по поводу избрания меня старостой, когда был зарезан и зажарен весь скот, мы постоянно заботимся о поддержании и питании нашего мозгового центра в моем лице. Следует ли говорить, что я всегда рад получить помощь со стороны, ибо жители деревни стали чрезвычайно худосочны из-за питания подножным кормом, и после употребления в пищу этих лентяев со мной постоянно случается несварение желудка. Кстати, как я вижу, ты тоже весьма худосочен. Неужели ты не мог предварительно откормиться? Разве ты не понимаешь, что из-за несварения моего желудка деревня может лишиться своего мозгового центра, в результате чего она осиротеет, оставшись без своего отца и идейного руководителя?
- Нет, нет! - поспешно ответил Маяс. - Я никак не могу этого допустить! Несварение желудка может привести к трагическому исходу, и я никак не хочу быть этому виной. Но я известный врачеватель, почтенный староста, и могу избавить вас от этой проблемы. Я могу приготовить вам панацею от всех болезней, которая не только излечит вас от плохого пищеварения, но также снимет всякую хворобу, и вам никогда не придется жаловаться даже на зубную боль!
- Замечательно, замечательно! - ответил староста. - За эту великую услугу ты получишь право выбрать способ приготовления твоего мяса. Видишь, я ценю твою помощь! Но сколько же времени потребуется на приготовление этого зелья?
- Часа два, не более, дорогой староста. У меня есть с собой все необходимое.
Обрадованный староста велел создать Маясу все условия для работы. Приготовленное Маясом зелье из серы, извести, воды, бледных поганок и мухоморов оказало волшебное исцеляющее действие. Староста избавился не только от несварения желудка, но также и от своего непомерного аппетита и от всех проблем, как и обещал алхимик. Вся деревня прибежала смотреть на посиневший труп своего идейного руководителя и была в диком восторге от глубоких медицинских знаний Маяса. Одна растроганная крестьянка, чье имя уже было занесено в воскресное меню, прослезившись, вывела из своего стойла осла, который чудом не был съеден из-за того что был покрыт лишаем, гнойными язвами, источал неимоверный смрад и производил самое отталкивающее впечатление. Она передала его алхимику, и тот не смог отказаться, чувствуя, что своим отказом он обидел бы всю деревню.
Верхом на этом ишаке, подобно царю Иудеи, Маяс въехал в ворота столицы Муругленда.
Глава вторая: Столица
Маяс въехал в ворота столицы. Перед собой он увидел большую базарную площадь, на которой была водружена плаха. На плахе трудился здоровенный палач, методично, раз за разом опускавший топор на шею распростершейся перед ним наполовину обезглавленной жертвы. Палач с ожесточением бил топором по шее, словно рубил дрова, но голова по-прежнему отказывалась отделяться от тела преступника. Самое удивительное, что площадь была совершенно пуста. Обычно, во всех городах мира, казнь является любимым развлечением населения, которое вываливает на площадь в лучших праздничных нарядах и держит на плечах распираемых любопытством детей.
Пустая площадь в момент казни вызывала в Маясе искреннее удивление и, поскольку также отсутствовала и стража, являющаяся обычным элементом подобного рода мероприятий, Маяс, посмотрев раз шестнадцать на то, как палач опускает топор на шею осужденного, решил удовлетворить свое любопытство и обратился прямо к палачу.
- Скажите, а где же народ и вельможи? Почему никто не наблюдает за казнью, которая должна иметь поучающее воздействие для народа города?
Палач опустил топор и, вытирая пот со лба, пояснил самым несчастным голосом, что народ и вельможи присутствовали на казни во время ее начала, но четыре часа спустя им надоело это зрелище и они разошлись обедать.
- С чем же связана столь невероятная продолжительность процедуры отсечения головы? - поинтересовался Маяс. - Во всех городах, в которых я бывал, она обычно не занимает более пяти минут.
- Ах, это долгая история, - грустно ответил палач. - Все дело в моей невезучести. Еще в детстве мой покойный папаша заставлял меня помогать ему при совершении казней и во время допросов обвиняемых, но меня каждый раз начинало рвать, и дело заканчивалось обмороком. Это было жуткое несчастье для моей семьи. Ведь мой отец был палачом, мой дед был палачом, мой прадед был палачом, равно как и все мои предки по мужской линии. Я обязан был стать палачом и продолжить семейное дело, но я к этому совершенно не приспособлен.
Когда мой отец состарился и стал настолько слаб, что не смог держать в руках топор и даже инструменты для пыток, меня заставили сменить его в пыточной камере. В тот момент проводили допрос особо опасного государственного преступника, который позволил себе опорожниться прямо под стенами королевского дворца, а затем стал ссылаться на расстроенный желудок. Но, безусловно, всем было ясно, что дело идет о государственном заговоре, и мерзавец просто не хочет выдавать своих сообщников. Тогда герцог велел мне прижечь спину преступника каленым железом. Я уже приблизился к нему с раскаленной железякой, когда мне стало дурно, и я потерял сознание. Железяка, правда, упала прямо на подозреваемого, и он признался во всех своих злодеяниях. Но с тех пор меня больше не допускают в пыточную камеру, и герцог производит допрос самолично.
Однако он не может производить публичную казнь, - сказал палач с сожалением в голосе, - и потому меня все же заставили отсекать голову преступнику. Руки у меня дрожали, и я никак не мог нанести удар, который бы отделил голову от туловища. После третьего удара мой престарелый отец, с ужасом наблюдавший за моими действиями, вышел из себя и, ворвавшись на плаху, скинул тело с недорубленной головой и, положив мою голову на освободившееся место, заорал, что он научит меня работать, и что он мне сейчас снесет голову одним ударом. Но бедняга не смог поднять топор, и от неимоверных усилий сердце моего старого бедного отца не выдержало, и он упал замертво. Я принял топор из его рук и тут же уронил его себе на ногу, в результате чего я лишился большого пальца на правой ноге. Никакими уговорами или угрозами меня потом не могли заставить выйти на плаху. Меня даже грозились казнить, но дело в том, что по закону в нашем городе казнь имеет право совершать только потомок палачей, и я был единственным таким человеком. Никто кроме меня не имеет право казнить. Потому король стал умолять меня исполнить свой долг и, чтобы я не боялся вновь уронить топор и повредить себе что-нибудь еще, он пообещал мне, что топор будет совершенно тупой и, таким образом, совершенно безопасный в случае падения на ногу или на другие члены тела палача. С другой стороны, - сказал мне король, - учитывая твои недюжинные силы, ты вполне сможешь отрубить преступнику голову и таким топором.
- Я мучаюсь здесь с самого утра, и вот, видишь, голова по-прежнему не хочет отделяться от тела мерзавца. Я думаю, что после этого король вообще может отменить казни через отсечение головы.
- А после какого удара умер преступник? - с сочувствием в голосе поинтересовался Маяс.
- После шестого, - мрачно ответил палач.
- Тогда, - сказал Маяс, - вряд ли король когда-нибудь отменит отсечение голов и просто будет использовать эту казнь вместо сдирания кожи или вместо того, чтобы сажать преступника на кол, ибо, безусловно, подобное отсечение головы доставит осужденному больше мучений, чем все другие изобретенные человечеством способы умерщвления.
- Да, а мне-то что делать? - со страданием в голосе спросил палач. - Ведь на завтра у них запланирована казнь чернокнижника, и тоже через отсечение головы, а я боюсь, что я до завтра не закончу и с этой казнью.
- Как чернокнижника? - заинтересовался Маяс. - А разве у вас их не сжигают, как в других местах?
- Сжигают, - страдальческим голосом ответил палач. - Но это только в том случае, если человек будет признан чернокнижником, а этот даже не умеет читать.
- А за что же тогда его казнят? - изумился Маяс.
- За хранение чернокнижной литературы. Он уверял, что нашел книги в какой-то пещере, когда собирал хворост в горах, и решил использовать их в качестве бумаги для домашних нужд, но это, конечно, ложь, и во всем виден преступный замысел. Конечно, жаль, что он не умеет читать. Если бы он умел читать, то его бы сжигали, а там, даже если бы король дал мне мокрые дрова, я всегда мог бы подлить смолы для поддержания огня, и мне не пришлось бы так мучиться.
С этими словами палач вновь взялся за топор и продолжил терзать отказывавшуюся перерубаться шею преступника.
Маяс отошел, пораженный необычностью казни и словоохотливостью палача, столь неуместной для его профессии, впрочем, как и всеми остальными качествами этого исполнителя повелений правосудия.
Получив столь важные сведения о казнях в городе, Маяс понял, что если его (не дай бог) обвинят в том, что он - чернокнижник, он не должен отрицать своего знакомства с грамотой.
