Читаем Визажистка онлайн бесплатно

Первого февраля Вера проснулась утром на собственном родном диване и вдруг увидела над головой трещину.

В первое мгновение ей показалось, что она все еще смотрит странный сон, от которого пыталась всю ночь отделаться, но он, наоборот, как будто еще больше разрастался и становился многолюднее.

Как будто бы Вера все же купила сыну конструктор «Лего», возле которого тот может часами стоять в «Детском мире». (Шестьсот семьдесят три рубля! Безумие! — прострелила сквозь сон реальная цифра.) Разумеется, Антоша немедленно начал строить свои домики и замки, но вдруг под его руками они каким-то образом сделались большими и принялись с треском рушиться, почему-то при этом отскакивая в разные стороны, как мячи. Вера испугалась, что сейчас разноцветные обломки упадут на самого строителя, которого почему-то теперь нигде не было видно. И от этого с каждой минутой становилось страшнее: может, Антон где-нибудь уже лежит, придавленный и зареванный, а ей за грохотом не слышно, откуда он зовет маму?

Но к ужасу примешивалось и другое, неизбывное, гложущее материнское чувство вины: вот-вот, сама купила, своими руками устроила такую жуть, никто ведь не заставлял. Получила? Сидел бы ребенок спокойно за столом, красками рисовал, — к тому же и экономия.

Вера бросилась искать Антошку и вдруг лицом к лицу столкнулась с молодым мужчиной, который нес на голове ящик с кистями и красками.

Ничего себе, да это же был художник Карл Павлович Брюллов, изобразивший сам себя в таком виде на знаменитой картине «Последний день Помпеи»! Вера пригляделась и увидела, что все вокруг действительно поразительным образом напоминает кошмарную фантазию художника на тему извержения Везувия, который когда-то похоронил древний город под пеплом. Если только представить, что все здания и башни были сделаны из пластмассового конструктора «Лего», а люди в развевающихся древних одеждах остались точь-в-точь такими же, как на картине Брюллова, и даже издавали гортанные крики на непонятном языке.

«Главное — ничего не боись, хуже того, что есть, не бывает», — вдруг по-русски и совсем по-простецки сказал Вере великий живописец, подмигнул одним глазом, а потом наперерез толпе полуобнаженных, обезумевших от страха людей протиснулся в здание с башенками, откуда жители лего-Помпей, наоборот, в ужасе выбегали.

«Ага, это он мне подсказывает, куда идти, потому что он — русский, свой. Значит, Антошка тоже может быть там», — по-своему поняла странные слова Вера и следом за художником ринулась в дом. А потом здание стало медленно раскачиваться, подпрыгивать под ногами, и вдруг появилась как раз эта трещина на потолке…

Вера поняла, что должна немедленно, срочно проснуться, поморгала глазами, но трещина не исчезала.

И только тогда Вера все вспомнила.

Ну конечно, ведь она сегодня первую ночь провела в своей новой, а точнее, очень, и даже слишком, старой квартире, где, засыпая, невесело размышляла об этой самой трещине, весеннем ремонте, стройматериалах. Но больше всего — о деньгах, которых на ремонт все равно в ближайшее время не предвиделось, потому что в первую очередь нужно было отдавать долги за эти самые руины.

Наконец-то остались позади волокита с обменом квартиры, хождения по каким-то деревянным сараям, в которые ее с Антоном норовили заселить веселые и услужливые маклеры, простаивание в бесконечных очередях за справками с печатями и планами квартиры, заполнения бланков… И росписи, росписи, росписи, множество закорючек с росписями, поставленных на разных бумагах.

Такое ощущение, что за все годы работы в школе Вере не приходилось ставить столько подписей, сколько за один последний месяц.

Клем… с хвостиком, а потом в скобках, уже разборчиво: Клементьева В.М. Что, гражданочка Клементьева Вера Михайловна, — никак переселились? Поздравляем! Но что это вы теперь не радуетесь, а грустно таращитесь на потолок?

Самое тяжелое в обменной эпопее для Веры было то, что ей слишком часто приходилось в разных конторах по необходимости встречаться с Сергеем и его молодой женой. Квартира-то у них, которая продавалась и теперь поделилась на две, все же как-никак была общей, и потому встреч в казенных домах, где Сергей тоже под договорами и квитанциями должен был ставить свою подпись, избежать оказалось невозможно.

СКл… А дальше витиеватая гордая закорючка и расшифровка — Клементьев С.В., Сергей Владимирович. То есть в недавнем прошлом — законный муж.

Хуже всего, что Сергей почти никогда не появлялся один, а приходил под ручку с Лерой, с которой он сочетался законным браком буквально через месяц после развода. Вере постоянно казалось, что при встречах Лера слишком уж пристально и почти что покровительственно разглядывает ее своими большими серыми глазами, словно знает некую засекреченную формулу счастья, о которой другим ведать не дано, не положено.

Только рядом с этой девушкой Вера впервые в жизни начала ощущать свой возраст, о котором раньше особенно не задумывалась.

Хотя — ну что тут такого особенного? — разница-то всего на каких-то семь лет: Вере почти тридцать, а новенькой жене… далеко не тридцать. Впрочем, ровно столько, сколько было и самой Вере, когда она выходила замуж за Клементьева С.В., правда, уже в придачу с Антошей, который родился через четыре месяца.

И легкое к ней участие, как к безнадежной больной, и кроткие, полные обожания взгляды на Сергея, и новые щеточки для мытья посуды, деликатно выглядывающие из сумки, — все в этой девушке вызывало у Веры сильнейшее раздражение, почти что протест.

Даже одно только имя — Ва-ле-рия.

Ее имя, как ни склоняй, ни возводи в степень и ни уменьшай, все равно будет звучать коротко и просто — Вера. А эта, видишь ли ты, — Валерия, Валерочка, Лерочка, даже — Лерчик.

«Мне нужна моя женщина», — высказался накануне новой женитьбы Сергей.

«А я — чья?» — удивилась Вера.

«Ну, не знаю, — пожал он плечами и вдруг прибавил раздраженно: — У Сократа своего спроси».

«При чем тут Сократ?»

«Значит, у этого, как его… Эмпедокла. Или у кого-нибудь еще из этих, бородатых…»

«Хорошо, а Антон тогда — чей?» — не сдавалась она. Но Сергей отвернулся и промолчал.

«Получается, Антон — мой, только мой», — впервые в жизни сделала Вера такой вывод и чуть не заплакала от внезапной жалости к себе, и особенно к Антошке. Но сдержалась, оставила слезы на потом.

«Это мы еще посмотрим», — пробормотал Сергей, но как-то невнятно, без особого выражения. Типа того, что там будет видно, как в новой семье сложится, — зачем зря заранее загадывать насчет мальчишки?

Именно после этого короткого разговора Вера поняла, что теперь точно все, конец. Их общий мир, который казался когда-то сияющим и нерушимым, рассыпался окончательно и бесповоротно, и нет никакого смысла пытаться что-то собирать заново, выяснять отношения, захлебываться от рыданий. Лучше как можно быстрее пройти через все формальности, дележки, обмены…

Вера еще раз посмотрела на трещину: мощная, однако.

Как там обычно пишут в старинных романах? «Ее жизнь внезапно дала трещину».

Вот бы она удивилась, если бы еще год назад кто-нибудь сказал, что Клементьева Вера Михайловна скоро проснется в полуразрушенной коммуналке, главное достоинство которой — высокие, но очень сильно потрескавшиеся потолки, побелить которые сможет только верхолаз. Бред какой-то… Хорошо еще, что Антошка не замечает всего этого убожества и радуется, что теперь они будут жить в самом центре города, близко от цирка.

Давно надо было вставать — Вера не привыкла залеживаться, — но сегодня подниматься с кровати почему-то особенно не хотелось.

Сколько раз, глядя в чей-нибудь затылок в очереди Регистрационной палаты, Вера вынашивала утешительные мысли, как замечательно, прекрасно, свободно, независимо она начнет другую жизнь. Как бы родится заново в новой, пусть даже и совсем старой на вид квартире.

Ведь живут же многие женщины годами одни, без всяких мужей, — и прекрасно себя чувствуют! И потом даже рассказывают всем по телевизору, какими они после развода сделались свободными и счастливыми.

Приподняв с подушки голову, Вера оглядела разруху, царящую после вчерашнего дня в обеих комнатах, и содрогнулась. Да уж, вот оно — счастье. «Вот уж точно: хуже того, что есть, не бывает», — вспомнила она фразу из недавнего сна.

Вчера только к ночи кое-как удалось затащить на третий этаж шкафы, ящики и тюки — еле успели до темноты, — все сбросили в общую кучу, и теперь это барахло надо было как-то разбирать. Одной.

Пустая кровать Антошки, к счастью, уже стояла на своем месте. Вера зорко вчера проследила, чтобы ее сразу же поставили в нужный угол. Сам Антон, самозабвенно таскавший в машину маленькие связочки детских книг и коробки с игрушками, на выходные дни был отправлен к бабушке. Подразумевается, что за это время Вера расчистит ему пространство для жизни.

«Хоть бы эта крепость продержалась как можно дольше, — подумала Вера про свою мать, снова вспоминая жутковатый сон. — Нет, пока я все же не совсем одна, нечего зря ныть…»

Вера еще раз окинула глазами коробки с посудой, ящики, связки книг. Вроде бы до переезда и не заметно было, что книг в доме накопилось уже так много. Самые любимые, по античной философии и искусству, заботливо лежали в отдельных коробках. Можно было бы сейчас, чтобы поднять себе настроение, начать разборку именно с них. Но тогда вначале нужно книжный шкаф каким-то образом придвинуть к стене, а то потом он и вовсе сделается неподъемным.

Значит, книги отпадают. Шифоньер тоже пока стоит посередине комнаты — получается, что и с одеждой возиться пока не стоит.

Вера отыскала глазами ящик, в котором лежали старые письма, фотографии, записки в роддом — то, что до недавнего времени она считала своей главной драгоценностью. К этим пакетам она не прикасалась уже несколько лет, но при переезде их тоже пришлось извлечь из дальнего угла шкафа и даже прочитать несколько первых попавшихся строк…

«Верушкин, дорогой мой котенок, как же я переживал, когда…»

Знакомый почерк говорил, что все это когда-то было на самом деле: чувства, переживания, нежность, общие мечты.

Но куда же тогда подевалось? Почему исчезло?

«У Сократа своего спроси. Или у других своих, этих, бородатых…»

Фалес Милетский однажды сказал, что между жизнью и смертью нет никакой разницы.

— Почему же ты тогда не умираешь? — спросили его ученики.

— Как раз поэтому, — ответил философ, живший на земле в шестом веке до нашей эры.

«Точно, как раз поэтому, — мысленно согласилась с ним Вера и еле заметно улыбнулась. — Вот и мне теперь тоже все равно».

В последнее время у Веры незаметно выработался свой, личный способ внутренней самозащиты. В самые трудные минуты жизни она научилась думать не о сегодняшних проблемах, а мысленно переключаться на античную эпоху и вспоминать изречения древних мудрецов. И с этой точки обзора все ее личные обиды постепенно начинали казаться не слишком большими, а потом уже маленькими, совсем крошечными, пока вовсе не исчезали из виду.

Подумаешь, тайна не сложившейся личной жизни Клементьевой В.М., жительницы города Саратова! Сотни историков разных веков и народов так и не смогли толково объяснить, почему, в конце концов, античный мир превратился в руины, а многие древнейшие восточные цивилизации до сих пор существуют и даже процветают.

А ведь примерно то же самое происходит и с любовью.

Никто не может объяснить, почему у кого-то… Дзинь, дзинь! У кого-то она внезапно исчезает… Дзинь, дзинь, дзинь!..

В дверь явно трезвонили. Вера еще не привыкла к новому звонку, и потому не сразу поняла, что кто-то рвется именно в ее дверь. Она сразу же вскочила, набросила халат.

«Только бы не Сергей. Может, забыл что-нибудь? А я, как нарочно, в таком виде, даже не умылась», — по привычке пронеслось у Веры в голове.

Но она услышала женский голос:

— Здрасьте! Она все еще дрыхнет! Во дает!

В глазке двери, обитой черной потрескавшейся клеенкой, Вера разглядела круглое лицо соседки и сразу же начала возиться с замками, которые не очень-то торопились слушаться новую хозяйку.

— Все дрыхнешь? А я гляжу, тебя, Вер, и не слышно что-то, — ввалилась через порог Ленка, занося вместе с собой в дом морозный воздух и одновременно аппетитный запах чесночной колбасы. — Думаю, схожу-ка к соседке. Может, чего двинуть надо? Или при колошматить? У меня задница, Вер, видишь, вон какая стала, любой шкафчик одна запросто ломану…

— Ой, спасибо, — невольно растрогалась Вера. — А я как раз думаю: как бы книжный шкаф в угол поставить? Он вообще-то не очень тяжелый. Но может, сначала чаю хоть попьем? А то я только что… проснулась.

— Чаю? Можно и чаю, — согласилась Ленка, которая уже с деловым и весьма неодобрительным видом расхаживала по комнатам, осматривая стены и потолки. — А покрепче после переезда разве уже ничего не осталось? Неужто грузчики, гады, все подчистую вылакали?

— Нет, что-то вроде оставалось. А ты хочешь?

— И не спрашивай. У меня, Вер, сегодня трудный день. Можно сказать — стрессовый. На переломе, Вер, всей моей судьбы: быть или не быть. С утра хожу сама не своя, просто жуть.

— Снова недостача, что ли?

— Да нет, Вер, я, кажись, наоборот, теперь лишку, через край хватила. Так высоко закинула, что — о-го-го! Кстати, я тут на всякий случай огурчиков прихватила соленых, колбасы и половину батона — у тебя ведь небось в этом бардаке с утра и куска хлеба не найдешь. С голоду тут лежишь пухнешь, думаю, вот потому и притихла.

— Точно, — еще раз удивилась Вера догадливости соседки. — Ой, спасибо…

— Ничего, главное, Вер, сначала посуду найти — кастрюли, ложки, чашки, а остальное как-нибудь приложится. В каком, говоришь, ящике? Не помнишь? Могла бы фломастером подписать. То ты у нас вроде как ученая чересчур, а когда надо, крестика на ящике поставить не можешь. Чудная ты, Вер, все же, как я погляжу, — заворчала Ленка, открывая один за другим картонные ящики из-под конфет, печенья и водки, которые Антошка приносил для переезда пустыми из ближайшего продуктового магазина, а потом непременно покупал у добренькой продавщицы свои любимые леденцы на палочке.

Ленка Калашникова сегодня с утра тоже была не в форме: ненакрашенная, одетая в теплый фланелевый халат и сильно потертые шлепанцы на босу ногу.

Обычно Вера видела соседку в более цивильном виде, и теперь невольно удивилась природной неказистости этой полной тридцатипятилетней женщины: ее большим, выпирающим из выреза халата грудям и бесцветным ресницам на бледном, несколько конопатом лице.

— Эх, страхолюдина! — сама себя оценила Ленка, остановившись перед зеркалом, кое-как прислоненным к стене, и слегка вертя перед ним своим объемным задом. — М-да-а-а, прямо скажем — не Клавка Шифер. Ну, ничего, мы к вечеру в парикмахерской на своей крыше такого шифера положим и так заштукатуримся, что любой закачается. Я забыла, ты, что ли, училась на парикмахершу? Или это не ты, Вер, рассказывала?

— На курсы ходила, два или три месяца. Где твой батон? — отозвалась Вера, открывая ящик, в котором оказались ножи и вилки, а также чашки и заварочный чайник.

— А на какой фиг тебе курсы? Ты же у нас училка вроде? Историчка?