Читаем Византия FM онлайн бесплатно

В этом городе много улиц,

По которым шагает некто.

В этом городе много улиц,

Площадей, тупиков, проспектов.

В этом городе есть маршруты,

По которым гуляют пары.

В этом городе есть маршруты:

Скверы, парки, сады, бульвары.

В этом городе многолюдно,

В этом городе многозвонно,

В нем улыбчиво обоюдно,

В нем печально уединенно.

В этом городе все привычно,

В этом городе все знакомо,

И даже то, что неприлично,

И даже то, что незаконно.

В этом городе празден праздник,

В этом городе ждут субботы,

Ждут смиренно и ждут отвязно,

Бодро ждут и в плену дремоты.

В этом городе много улиц,

По которым шагает некто.

В этом городе много улиц,

Площадей, тупиков, проспектов…

Он стал за собой

Замечать странности:

Порой

Без особой надобности,

Да что там — даже

Безо всякого желания,

Задумавшись о ней, он пьёт водку,

А не улыбается,

Как раньше.

А она до сих пор

Любит рыжий,

А в спор

И в беседу,

И в песни котов на крыше,

Да что там — даже

В любимые французские фильмы

Суёт свой не в меру

Пушистый хвост.

Они друг друга не знают,

Хоть и живут через стенку.

Бывает –

Едят за одним столом.

Они молчат,

Не разговаривают друг с другом,

Пока она не сунет свой хвост

В его задумки.

Вспомни, друг, о прошлых летах,

Вспомни, как лихой азарт

Ставил пятна на манжетах

Клетчатых рубашек карт.

Вспомни, как играли в прятки

С милым школьным дневником,

Как с соседской спелой грядки

Вылетали кувырком.

Вспомни, друг, о прошлых зимах,

Вспомни ком снеговика,

Первый блином, третий мимо,

Веткой сквозь второй рука.

Вспомни, сев в изгибы крыльев

Самолётика-листка

В небо взрослое мы взмыли

С крыши замка из песка.

Там холод стен,

Обжитых наскоро,

Неслышные обмолвки,

Виденья, знаки.

Там сорок крен,

И пьяный маскарад

Расшит одной иголкой

На месте, на балу, при полном мраке.

Там ветра нет,

Растущим облаком,

Маренговою синью

Зависло небо.

Там осень лет

Отбитым каблуком

Сбивает птичьи клинья

В пудовые кресты над чьим-то склепом.

Там хаос ватт

Вольфрамной прописью,

Мерцанием предсмертных

Агоний гаснет.

Там лад не в лад

Аккордной поступью

Меж струнных круговертий

Последним эхом в эхе гулком вязнет.

Четыре это чётко

Четыре это чётно

На четвёртый год олимпиада

Четвёртый год длиннее

Четверо это немало

Четвёрка в зачётке — хорошо

Четверг на разогреве у пятницы

Четыре измерения

Четыре стороны света

Четыре времени года

Четыре океана

Четыре колонны

Четыре угла

Четыре ножки

Четыре колеса

Четыре такта

Четыре камеры сердца

Четыре зубца вилки

Четыре карточных масти

Четыре валета

Четыре мушкетёра

Четыре хоббита

Четыре четверти

Четыре лапы

Четыре лепестка сирени

Четыре звезды отеля.

Четырнадцать.

Четыреста.

Четыре это буква Ч.

Четыре это перевёрнутая h.

Четыре это перевёрнутый стул.

Четыре это перевёрнутый кот.

Если написано по-тарабарски,

Глаза сломались читать,

На сцену выходит

Сеньор Перевод.

Он здесь, когда бабушке

Нужно через дорогу,

Когда отправляют средства

Почтой или с карты на карту,

И если меняют положение стрелки,

И если мяч с фланга на фланг…

Сеньор Перевод отзывчив.

Сеньор Перевод выручает.

Но не всегда люди с ним в плюсе.

Так Сеньор Перевод с вами,

Когда расходуете впустую.

Так Сеньор Перевод говорит:

«Я не ангел».

Так Сеньор Перевод

Спасается от роли спасителя.

Звёздной ночью крестьянка

В истоптанных ботинках

Подсолнухом гоняет ворон

С пшеничного поля на луковичное.

Прогулкой заключённых

С ивы падают

Последние осенние листья

В саду у жёлтого дома,

Откуда хорошо видна Сена.

На пороге вечности

Мельница за ткацким станком

Разоряет птичьи гнёзда,

Поёт колыбельную

Черепу зимородка.

Едоки картофеля

На крышах Парижа

Закусывают абсент

Ухом творца, оливками, миндалем

И красным виноградом.

Сеятель кипарисов собирает урожай.

Увидел Вас я на опенэйре,

Топтали Вы кеды под драм и бас.

А у костра наши лица горели,

Там я влюбился без памяти в Вас.

Я подошёл осторожно к диджею

С просьбой включить техноидовый яд,

И, прямо напротив Ваших зажжений,

Ритмично подвигаться очень был рад.

Ну а потом, угощая горючим

Иссохший до дна генератора бак,

Я поделился с Вами пледом колючим,

Заставив Вас взять его в дар просто так.

И Вы немедля ответить поспели,

Мне доказав реверсивность добра,

Свой на меня берет Вы надели,

В замолкшем моторе пробилась искра…

Klyuch ot tret'ego etazha

Hvalitsa schedrost'u chemodana.

Umilenie tsvetkom,

Chto rastyot litsom naoborot –

Odno iz mnogih neobychnyh chuvstv.

Odno iz mnogih neo…

Slavno potrudilas' po hozyaistvu,

E. V. materializovalsya.

Popugaichik sovershenno ne podozrevaet,

Kak izmenilis' chelovecheskie sud'by.

Chto podarit' ei na pamyat'?

Orden Neo Ponaroshku

U neyo uzhe est'…

Pust' budut nagradoi

Za eyo kontrkul'turny trud

Eti neskladnye stroki.

Призрак Броуна совершил по бильярдным шарам разбой:

Кто рядовой, кто волчок, кто Колумб, а кто за троих,

Кто Вещим Олегом пинает череп коня ногой,

Кто ищет себя, кто лепит, кто не застал этот миг.

Состарил и уронил яблоко на Ньютона червь,

Но плоскость парты упорно учила нас сколиозу.

Я ретировался с химии к зубному удалять нерв.

Бинго. На что закипающей турке формула сахарозы?

Я тот, кому надоел гасимый на торте воск.

Почему в списке гениев и в википедии меня до сих пор нет?

За средним возрастом героя двадцатого века фокс

Финиш ваяния личности. Изменит её лишь Тибет.

Может так потому, что не было в отрочестве мечты?

Предел — в песке школьного дискача кружить брейк.

Может, из-за того, что тянулся я среднячком двороты,

Мимо пустив мораль, не создав и не бив рейх?

Надежда жива, говорит, пол жизни ещё впереди,

Только год к году трафаретнее мир и короче лето,

И мощёная пустота будня, как площади Ленина посреди,

Не создаёт мотылькового или домино эффекта.

Все вокруг постоянно твердили: повзрослею и всё пойму,

Что ж с годами всё больше гнётся и плодится вопрос?

К чёрту. Пустое. Расслаблюсь в ванне, сползу спиной по дну,

Закину удочку, поймаю на поплавок стрекоз.

Серая громада девятиэтажного дома напротив. Её окна загораются хаотично, одно за другим, стоит только дню уползти за горизонт. Тогда настаёт мой час, я достаю из чёрного футляра подзорную трубу и иду на балкон.

–

Это окно загорается одним из первых. За его стеклом нет занавесок, точнее они раздвинуты в стороны, и интерьер комнаты открыт для наблюдателя. На подоконнике стоит плошка с кактусом, из неё торчит десяток сигаретных всходов. Сигареты крепкие, я видел пачку — мужчина часто курит у окна. Худощавый на вид, с родинкой на волосатой груди, он затягивается редко, держа сигарету между большим и указательным пальцем. Моя жена (она тоже иногда смотрит в трубу) говорит, что он красив, я ей верю — у неё хороший вкус.

Парень одинок, я никогда не видел у него гостей, разве что они к нему заходят после восьми, когда он сдвигает шторы. Нет, он не ложится спать так рано, свет ещё долго горит в его окне, иногда погасая, он вновь зажигается спустя какое-то время. Лишь ближе к полуночи окно окончательно заполняется темнотой, и колючий кактус с окурками и сомкнутые ресницы занавесок прячутся в ней до самого утра.

Шторы раздвигаются утром, наверное, для экономии электроэнергии. Но в таком окне можно видеть не дальше подоконника, и только вечером удаётся разглядеть жизнь комнаты на любой её глубине, исключая, конечно, места, скрытые за пределами белой оконной рамы. Мне хорошо видна стена справа и дверь. Стена покрыта бледно-зелёными обоями с абстрактными фигурами, складывающимися в непонятный рисунок. На двери висит размеченный на секторы круг с воткнутыми в область его центра дротиками. Мужчина играет каждый вечер, как раз перед закрытием занавесок. Отойдя на некоторое расстояние от цели, он резкими уверенными движеньями метает в неё свои дротики. Не было такого дня, чтобы он ни разу не попал в десятку. С меткостью у него всё в порядке. Он, наверное, и в жизни такой — резкий, твёрдый, меткий. После нескольких заходов он прекращает игру, подходит к окну и, выкурив сигарету, закрывает свою комнату от моего взгляда плотными малиновыми шторами. Тусклый красноватый свет пробивается сквозь них, придавая происходящему внутри некую таинственность.

–

Вот другое окно. Шторы здесь совсем отсутствуют, впрочем, как и обои на стенах комнаты. На подоконнике лежат скомканные целлофановые пакеты и стопка газет. У окна часто появляется человек с телефоном. Старая модель, слайдер. Точно такой полгода назад стащили у меня из машины. Мы тогда ехали с сыном на дачу, остановились у магазина, чтобы купить продуктов, потом вернулись в машину, а телефона нет. Эта модель мне очень нравилась, и, хотя у меня сейчас новая трубка, я всё равно завидую человеку в окне и иногда даже, в шутку, подозреваю его в краже. Полный мужчина, на вид лет тридцать, в клетчатой рубахе, он разговаривает по телефону спокойным голосом, скупо жестикулируя кистью левой руки.

Свет в окне загорается в начале девятого, в то время, когда худощавый метатель дротиков закрывает шторы. Обшарпанные стены свидетельствуют о затянувшемся ремонте. Потолка мне не видно, но я догадываюсь, что там лампочка вместо люстры. Своей жене я показывал полного мужчину всего пару раз — её в это время часто не бывает дома — она у меня ходит на шейпинг. Следит за фигурой. Жена сказала, что у него слишком большой живот, и ей вообще не нравятся лысые — а он как раз из таких. Лысина ещё больше круглит его лицо, а остатки волос, словно упавший на уши нимб, разомкнутый и разогнутый непробиваемым лбом, всегда аккуратно причёсаны. Этот мужчина ассоциируется у меня с бронированным бизнесменом, готовым ради наживы заложить собственный мизинец.

В комнате часто появляются и исчезают большие спортивные сумки, а стопка газет на подоконнике то увеличивается, то уменьшается в размерах. В свободное от телефонных разговоров время полный мужчина сидит то ли на стуле, то ли в кресле и читает — видно лишь одно его колено да край газетного листа.

–

Вот следующее окно, окаймлённое открытым балконом. Оно привлекло меня своей оранжевой рамой. За стеклом можно разглядеть угрюмого мужчину, сидящего перед монитором — компьютер стоит у окна; двуспальную кровать с тёмно-синим покрывалом — когда она пуста, она всегда аккуратно заправлена; белую дверь с висящим на ней перекидным календарём, полезность которого иссякла в декабре прошлого года.

Ни разу не улыбнувшийся за то время, что я его видел, мужчина чем-то напоминает мне моего сына, вот уже пару недель пребывающего в дурном настроении. Сын ничего мне, конечно, не рассказывает, но я думаю, там личная жизнь и всё такое. Моему сыну семнадцать лет, он у меня молодец — помогает по дому. Лишь однажды я уличал его в пакости, когда он тайком вытащил сто рублей из моего кошелька. Я бы и не заметил, если бы на них не был записан нужный мне номер телефона. Нет, я не ругал его, только сказал, что всегда нужно спрашивать разрешения.

Угрюмый мужчина отвлекается от монитора часов в десять вечера, когда к нему приходит женщина. Сначала он на какое-то время исчезает из виду (окна второй комнаты выходят на другую сторону). Возвращается он уже не один. Она красива и младше его лет на семь. Мне нравится наблюдать за их любовными утехами. Женщина предпочитает быть сверху — после небольшой прелюдии она берёт инициативу в свои руки. Мужчина ей вроде доволен. Моя жена заметила как-то, в какое окно я смотрю, и сказала, что я извращенец и что нехорошо подсматривать за другими. Но я не подсматриваю, я наблюдаю. Они всегда занимаются любовью при включенном свете и никогда не прячутся за голубыми занавесками, откинутыми по разные стороны окна.

–

Метатель дротиков. Вонзая дротики в чёрно-белый круг, я думаю о ней, и чем безудержнее грусть моих мыслей, тем точнее попадание. Я всегда попадаю в десятку, когда меня сминает мысль о безысходности наших отношений. Да, куда там — у неё семья, ребёнок. Но мы с ней любим друг друга. Она приходит ко мне почти каждый вечер, мы пьём кофе и занимаемся любовью. На большее этот мир не способен. Я тысячу раз просил её развестись с мужем. Я клялся, угрожал, умолял.

Однажды она подарила мне кактус. Это единственное растение в моём доме. Оно колючее и никогда ещё не цвело, но я люблю его так же, как её. Я поливаю его ночью — у меня бессонница. Я лежу в темноте и смотрю в потолок, боясь включить свет и увидеть, что её нет рядом. Я жду её с того момента, как закрываю за ней дверь. Она уходит спустя пару часов — именно столько длятся её выдуманные для мужа занятия по шейпингу. Она каждый раз напоминает мне, чтобы я не забыл сомкнуть шторы перед следующим её визитом — боится, что увидят.

–

Читатель газет. Чёрт возьми, как же всё надоело! Чёрное кресло, сумка за сумкой, газета за газетой. Звонок по телефону, звонок в квартиру, деньги, свёртки. Ровно коробок в каждый пакет. Ровно две сотни за один. Ровно, ровно… Всё ровно. Ни хрена не всё! Ровно с одной крышей, так уже поехала другая. План, менты, деньги, нарики, опять план. Покупают и продают все кому не лень. Того и гляди, сосед сверху затопит. Приходят по одному, по двое, шайками. Очередь у подъезда. А ты сиди тут, сыпь и заворачивай.

Пацан принёс телефон. Говорит, три стакана травы — и он твой. Какое тут, на хрен, твой! Стукач на стукаче. Кому меньше дал, тот и заложит. С трубкой решил — возьму, вроде постоянный. Да и телефон ничего, хожу с ним. Парень заходил недавно. Дал две сотни, я ему — корабль. Вижу, на купюре номер чей-то. Наверное, такого же барыги, как я. Тут точка на точке. План на плане. Деньги, деньги… Деньги всем нужны, план — почти всем. Мне он нужен, как деньги, им — как воздух.

Бывают — совсем торчки. Для них трава — так, для поддержания тонуса. Ноги подкашиваются, лицо белое, дороги до пальцев накатаны. Протягивают деньги низко, под цепочкой. Я дверь никогда не отворяю больше, чем на палец, иначе — всё.

–

Гостья угрюмого мужчины. Прохлада вечера. Я иду по серому асфальту тротуара. Он стареет, как и всё вокруг. Мне уже за тридцать, а всё кажется, что я маленькая девочка, заблудившаяся в лесу. Кругом тьма, воют волки. Им нужно одно — добыча. Разорвать, сожрать, трахнуться. Неужели это так интересно — трахнуться и забыть друг друга? Да, в природе есть самцы и самки, волки и волчицы. Люди воют и воюют. Но должно же быть что-то, отличающее нас от волков? Прогресс, компьютеризация… Неужели бы волки не додумались до этого, если бы были умнее?