Читаем Високосный год онлайн бесплатно

Мать говорила:

— До каких же пор может так продолжаться?

Сона отвечала матери:

— И как ты только не устаешь от этих разговоров? Каждый раз одно и то же…

Мать говорила:

— Ты сама мать, должна понимать такие вещи… Разве могу я молчать?

— Что ж с того? — равнодушно отвечала Сона. — От разговоров ничего не изменится.

— Не может быть, чтобы такой девушкой, как ты, никто не заинтересовался.

— Девушкой!.. — усмехнулась Сона. — А с детьми как прикажешь быть?

— Ты свое счастье найди, — в голосе матери звучали деловые нотки, — а уж за детьми я присмотрю.

— Ах, мама, мама, — улыбалась Сона, — нынче и девушки-то не могут своего счастья найти, а на меня и смотреть не станут.

— Искать надо! — продолжала настаивать мать. — Счастье, оно само не придет…

— Что же мне делать?! — взрывалась наконец Сона. — Повесить на грудь объявление, что, мол, так вот и так, муж у меня умер, осталась я одна с тремя детьми на руках, пожалейте, возьмите меня такую. Так, что ли?!

— Не знаю, не знаю… Какая у тебя жизнь? Из дому на работу, с работы домой, и так — круглый год. Нельзя же так…

— А что мне еще остается? — вздыхала Сона. — Больше у меня нет ничего в жизни.

— Вот об этом я и толкую. Искать надо.

— У меня есть только дети, работа, ты…

— А ведь ты еще так молода! — хмурилась мать.

— Молода… — горько усмехалась Сона. — Для тебя молода, это верно.

— Будет тебе! — сердилась мать. — Тридцать лет — это не возраст. Ты еще вчерашний ребенок.

— Это только для тебя я ребенок, пойми же наконец, для тебя! Для других я просто стареющая вдова…

— Ох, ослепнуть бы этим другим… Не видят они, что ли?

— В том-то и дело, что отлично все видят.

— Неужели только это и видят? — никак не могла успокоиться мать. — А красоты твоей, фигуры, осанки не видят, а?

— Ну, скажем, увидели, — Сона нервно брала сигарету, — что ж, я так и пойду из дому, прихватив детей?

— Ну, если попадется хороший человек… Почему бы и нет?

— Эх, зря только переливаем из пустого в порожнее, воду в ступе толчем.

Мать умолкла. Губы ее начинали предательски дрожать, на глазах выступали слезы.

Обычно такие разговоры начинались поздними вечерами, когда дети давно уже спали, когда смолкали улицы, когда в серванте неизвестно почему вдруг начинали позванивать хрустальные бокалы и взгляды матери и дочери случайно — а может, так хотелось матери? — встречались.

Инженер по технике безопасности Рубен Бадалян крепко поспорил с начальником электроцеха. Один электрик включил сварочный аппарат и, разбрасывая вокруг снопы искр, принялся резать трубу. Рубен неспешно подошел к нему, положил руку на плечо и миролюбиво сказал:

— Ты же права такого не имеешь — работать со сварочным аппаратом. Зачем нарушаешь порядок?

— Шел бы ты отсюда подальше… — ответил электрик.

— Послушай, нельзя же так. Запрещено, понимаешь? Если что случится, кто будет отвечать?

— И откуда ты только на мою голову взялся? — электрик лишь на мгновение приподнял голову и тут же вновь склонился над трубой.

— Хоть бы ведро воды поставил рядом, что ли… Ведь пожар может начаться. Что тогда будет, подумал?

— Выходит, не разрешаешь? Ну и не надо, мне это до лампочки! — взвился электрик. Отложив аппарат и защитную маску, он побежал жаловаться начальнику цеха.

— Куда это ты вдруг сорвался? — крикнул ему вслед Рубен. — Вот ведь люди, а? Слова им не скажи…

Он достал сигарету, размял, поглядел по сторонам — никак не мог решить, что ему теперь делать. Тут из своего кабинета вышел начальник электроцеха.

— Ты бы лучше не совал свой нос куда не просят!

— Спокойно, — ответил Рубен, — спокойно.

— А мы, между прочим, не такие бездельники, как ты, нам не с руки всегда быть спокойными, — повысил голос начальник цеха.

Стоявший рядом электрик фыркнул, прикрыв рот ладонью, и это рассердило Рубена.

— Ты слишком много на себя не бери! Он не имеет права работать со сварочным аппаратом. И я не позволю…

Начальник цеха саркастически хмыкнул.

— Он, видите ли, не позволит! Иди делай свое дело, — обратился он к электрику. — Мы еще посмотрим, кто это тут не позволит!

Электрик, нагло ухмыльнувшись в лицо Рубену, схватил маску и аппарат. Брызнули искры. Рубен бросился к нему и обеими ногами встал на трубу, наполовину уже разрезанную:

— Не дам!

— Саботируешь? — заорал начальник цеха. — Я их уламываю, прошу, кое-как удается вытянуть работу, а ты, па-а-анимаешь, саботируешь, да?!

— Саботирую? — повторил Рубен и, не сдержавшись, рассмеялся. — И откуда ты только такие слова берешь?

— Я тебе покажу, откуда что берется, — потянул его за рукав начцеха. — Пошли к главному!

Рубен освободил руку, и они зашагали по цеху. В последний момент Рубен заметил, что электрик вновь принялся за свое, но не обернулся, чтобы не мелочиться.

Главный инженер разговаривал с начальником отдела снабжения. Начцеха, видно, выглядел слишком взволнованным: когда они с Рубеном вошли в кабинет, главный инженер оборвал разговор на полуслове и с тревогой спросил:

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось, просто дело в том… — начал было Рубен, но начцеха кинулся к столу главного:

— Что может случиться! Ничего не может случиться! А этот путается под ногами, не дает работать!

— Электрик не сдавал экзамена на сварщика и не имеет права браться за аппарат, — объяснил Рубен.

— Эх, Бадалян! — оживился начальник отдела снабжения. — Если все только по правилам делать, никакую работу с места не сдвинешь.

— Все ясно, — сказал главный инженер и обратился к начальнику электроцеха: — Ты иди работай. Когда монтаж кончишь?

— Скоро уже. «Не имеет права»! — передразнил Рубена начцеха и, фыркнув, вышел из кабинета.

— Кто будет отвечать, если что-нибудь случится? — спокойно спросил Рубен, переминаясь с ноги на ногу.

— Мы будем отвечать. — Главный инженер закурил, прищурил от дыма глаза. — Я и ты.

— Но ведь нельзя же так…

— Запретить легко, проследил бы лучше, чтобы люди вовремя сдали экзамен, — ответил главный и обернулся к начальнику отдела снабжения: — Так что там у тебя?

Рубен понял, что разговор окончен, вышел из кабинета, медленно направился через сборочный цех в свою комнатку. Включив снаружи свет, он вошел и прикрыл за собой дверь.

Каморку Рубена лишь с натяжкой можно было назвать отдельным кабинетом. Здесь не было окон, а в углу торчал из стены кран. Видимо, здесь должны были храниться веники и ведра уборщиц. Эту-то каморку и переделали в кабинет по технике безопасности: поставили стол и два стула, развесили по стенам плакаты, показывающие, как оказать первую помощь пораженному током, утопающему, что делать в случае ядерного удара, и еще другие картонные и жестяные таблички, что-то запрещающие или приказывающие.

Рубен присел к столу, оперся подбородком о ладонь, посидел так немного. Он уже забыл и недавний спор с начальником электроцеха, и разговор у главного и теперь находился в состоянии глубокого безразличия. Кран был неисправен, и тонкая струйка воды присоединяла свое журчание к жужжанию дросселя лампы дневного света. Откуда-то снаружи послышался девичий смех, но тут же, удалившись, смолк. Рубен очнулся, достал из ящика стола кофейник и спиртовку, принялся варить кофе. По комнатке поплыл запах сухого спирта.

Рубен Бадалян считался на заводе старым работником. После окончания института его оформили мастером электроцеха, но характер у него оказался слишком мягким для такой должности. Рабочие быстро раскусили его и перестали слушаться. Начальство сперва полагало, что все это от неопытности, со временем, мол, научится. Потом стало ясно, что мастер из него никакой, и Рубена перевели в конструкторское бюро. Здесь он сделал несколько интересных рацпредложений, но их надо было оформить как полагается, для этого нужно было долго и кропотливо чертить, а чертить он не любил. Предложения так и не были внедрены, после чего заведующий конструкторским бюро и порекомендовал назначить Бадаляна инженером по технике безопасности. Назначили его на новую должность и в первый же день кличку придумали: Безопасный Рубен. Работа эта особого горения не требовала, никак не была связана с выполнением плана и не диктовала напряженного ритма, а потому нравилась Рубену. Он приходил на завод с опозданием, направлялся в свою каморку, пил кофе, если была охота — решал сложные шахматные задачи, если нет — выходил, лениво бродил по цехам, беседовал с рабочими. На перерыв обязательно шел в столовую и плотно обедал. Его там любили, а может, и жалели, во всяком случае, старались подложить кусочек пожирнее да повкуснее. Жил Рубен один, семьи у него не было. Если повар бывал не особенно занят, он непременно заводил с Рубеном разговор:

— Ты бы женился, что ли. Хоть дома бы обедал.

— Вот еще… Небось женатые не больно-то довольны, — пожимал плечами Рубен.

После обеда он заглядывал в библиотеку, брал журнал по радиотехнике, возвращался к себе и запоем читал до конца рабочего дня. Радиотехника была страстью Рубена, он мог часами изучать какую-нибудь особенно запутанную схему, медленно водя карандашом, искать в ней изюминку, а когда, случалось, находил новое решение — не мог сдержать радости. Тогда он вскакивал со стула, закуривал, шагая по комнате взад и вперед, снова подходил к схеме и, вглядываясь в нее, постукивая карандашом по какому-нибудь узлу, приговаривал:

— Молодец, Рубен-джан! И как они сами до этого не дошли, а?

Другой бы на его месте, наверное, сразу бы послал это самое новое решение в редакцию журнала и с нетерпением стал бы дожидаться ответа, но Рубену такое и в голову не приходило. Он в одиночестве радовался своему успеху, пока не встречал новую, еще более сложную задачу.

Зазвонил телефон. Оторвав взгляд от поверхности стола, Рубен поднял трубку:

— Ну…

— Послушай, а если тебе директор позвонит? А ты нукаешь!

— Директор… — слабо улыбнулся Рубен. — Скажи еще — министр.

— Ты отвечай хотя бы — «Безопасный Рубен слушает!».

— Знаешь, ты лучше скорей выкладывай, что там у тебя, а то кофе вот-вот сбежит.

— Ты чем вечером занят?

— Ничем… Приходи, в шахматы сыграем.

— Приду. Но не один. Сечешь?

— Подожди-ка, кофе сбежит. — Рубен протянул руку, снял кофейник с огня и поставил его на черный, обгорелый — наверное, как раз из-за этого самого кофейника — край стола.

— Говорю — не один буду. Девушка просто ангел. Хочу ей показать, во что ты превратил свою квартиру. А то я рассказываю, а она не верит.

— Было бы чему не верить… — не без самодовольства заметил Рубен.

— Да разве такому поверишь? Значит, договорились? Мы к тебе обязательно заглянем.

— Хорошо, — согласился Рубен. — Только ты потом не проси меня выйти погулять.

— Не буду. Выпить с собой захватить или у тебя найдется?

— Найдется. — Рубен положил трубку и сказал телефону: — Хочешь принести — так неси, чего зря спрашиваешь, жмот ты этакий, сукин сын!

…Виноваты ли были в этом крики ласточек, весело носившихся в небе, теплый ли весенний вечер, властно зовущий из дому, а может, облокотившись о подоконник, Сона слишком долго смотрела из окна на гуляющих по улице красивых девушек, — как бы то ни было, ее неудержимо потянуло из дому. Решение пришло как-то сразу. Она вошла в спальню, открыла дверцу гардероба. Перед глазами стояли недавно зазеленевшие деревья, беспечные девушки-красавицы… Сона заторопилась переодеваться.

— Сона! — позвала мать.

Она еще раз оглядела себя в зеркале и пошла на кухню. Мать мыла посуду. На столе еще стояли грязные тарелки с остатками обеда, валялись ложки и вилки, виднелись крошки хлеба. Со двора слышны были детские крики и смех. Мать, не оборачиваясь, сказала:

— Давай, пока есть горячая вода, выкупаем младшую.

Сона ответила не сразу. Кукушка, выглянув из часов, прокуковала семь раз.

— Я ухожу, — сказала Сона, — выкупаем завтра.

— Куда это? — обернулась к ней мать. В ее взгляде мелькнуло удивление, рука повисла, и с пальцев на пол закапала мыльная вода.

— В парикмахерскую, — кокетливо тряхнув головой, ответила Сона. — А что, нельзя?

«Смеется надо мной», — подумала мать, но вслух сказала:

— Почему же нельзя, разве я тебе когда-нибудь запрещала?..

Сона почувствовала, как ощущение весны и радости начинает покидать ее.

Еще одно мгновение, и она бы просто вернулась в комнату, надела бы старенький халат и жизнь опять пошла бы давно заведенным порядком. А ей хотелось убежать из дому, убежать от самой себя.

— Когда вернешься? — крикнула ей вслед мать и услышала стук захлопнувшейся двери.

Ей пришлось высидеть большую очередь в парикмахерской. Раньше, когда у нее был свой мастер, она просто звонила ему и договаривалась заранее, а потом, придя точно в назначенное время, важно проходила мимо очереди, усаживалась в кресло и вскоре выходила из парикмахерской с самой модной прической.

Сейчас, дожидаясь своей очереди, она вспоминала эти деньки и печально провожала взглядом женщин, которые гордо и уверенно, не спрашивая, кто последний, проходили прямо в салон. Несколько раз она даже собиралась встать и уйти, но так и осталась сидеть. Кто знает, о чем она думала в это время, может быть, о том, что сейчас, весной, после долгого затворничества, в ней снова пробуждается женщина.

Когда Сона наконец вышла из парикмахерской, уже темнело, на улице зажглись фонари. Еще сидя в удобном кресле, она придирчиво оглядела себя в зеркале и осталась довольна собой: в глазах вновь зажегся огонек, после смерти мужа, казалось, погасший навсегда. И вот теперь, медленно идя по улице, она удивлялась тому, как все вокруг привычно и обыденно. Троллейбус, как всегда, остановился, не доехав до остановки — сорвалась штанга, — и люди бежали, чтобы успеть втиснуться в него; на крыше здания напротив мелькнула безвкусная старомодная реклама, от которой, впрочем, осталась лишь половина; по улице сновали автомобили, стоял бензиновый чад, а прогуливающиеся по тротуарам девушки были не так уж и красивы. И вряд ли кому-нибудь из тех, кто шел сейчас рядом с Сона, обгонял ее, спеша и толкаясь, пришло бы в голову, что рядом идет женщина, которая не в силах была усидеть в четырех стенах и которой кажется сейчас, что все вокруг смотрят на нее, и потому походка ее независима и горда, грудь слегка выставлена вперед, взгляд неподвижен.

Сона перешла улицу. У магазина минеральных вод какой-то мальчишка, совсем еще сопляк, что-то бросил ей вслед, но она не обратила на него внимания, даже слов не расслышала, и очнулась от забытья, лишь когда перед ней выросла как из-под земли цыганка, прижимающая к себе грудного малыша.

— Дай бог твоим детишкам счастья и здоровья, красавица, подай, золотая, денежку.

Сона остановилась как вкопанная. Сердце ее на миг замерло, а потом гулко застучало, как будто рвалось из груди.

— Подай, красивая, ради твоих детей, — цыганка настойчиво протягивала руку. Ребенок у нее на руках беспокойно заворочался и запищал.