Читаем ВИКТОР МИРОГЛОВ онлайн бесплатно
ВИКТОР МИРОГЛОВ
СКАЗ О СЕРЕБРЯНОЙ ГОРЕ
Приключенческая
повесть
ОТ АВТОРА
О таинственной «серебряной» горе на Чукотке известно более трехсот лет. И все эти годы группами и в одиночку люди искали Пилахуэрти Нейку— «нетающую мягкую гору», но чукотское серебро оставалось недоступным.
Эти неудачи породили разные толки. Одни помещали эту гору в район Золотого хребта на восточном побережье полуострова, другие— в омолонскую тайгу, ближе к устью реки Колымы. А иные, отчаявшиеся, утверждали, что находится Она вовсе не на Чукотке,а в Якутии,на Индигирке, и ссылались при этом на то, что там найдено серебро.Достоверные сведения, добытые русскими землепроходцами три столетия назад,обросли вымыслами,предположениями и слухами, превратились в легенду.
Кое-где упоминается о том, что загадочная гора находится на речке Поповде, названной так в честь казачьего сотника Попова.Лицо это реальное. Он побывал на Чукотке в годы продвижения русских землепроходцев вслед за М. Стадухиным, С Дежневым, С. Моторой на восток, за реку Колыму.
В одном из чукотских вариантов легенды о «загадочно нетающей мягкой горе» она, как и речка, на которой находится, называется Поповдой.Якобы сотнику Попову удалось ее отыскать, но в Нижнеколымский острог он не вернулся.
До сих пор вопрос о существовании крупного месторождения серебра на Чукотском полуострове вызывает горячие споры среди людей самых разных профессий.
Возможно, более тщательное изучение документов по истории географических открытий на Чукотке — а изучены они еще недостаточно полно— позволит получить точные сведения о горе Пилахуэрти Нейка.
В час, когда на черном тундровом озере трижды прокричала чернозобая гагара и с Пресного моря^1 пришел туман,шаман Рырка с родниками ударил по казачьему лагерю. Тридцать тугих луков из лиственничной крени пустили на волю стрелы с костяными жалами из моржового зуба.Без крика пал на мохнатую кочку караульный с шаманьей стрелой в затылке.И, угадав в этом добрый знак духов, и оставив страх на том месте, где прятались, бросились шаманьи люди на полотняный шатер, потрясая короткими копьями.
[^1Пресное море— Восточно-Сибирское море
Но обманули прошлой ночью Рырку духи,не сказали про то,что не посмотрит на этот раз ему в лицо удача. Шаман хитер, а духи неверны и коварны. Нашли они в тундре нового хозяина, а старого решили сгубить, боясь его гнева и мести.
И снова прокричала на озере гагара. По ее зову белый туман прижался к земле и теплый дождь, мелкий, как истертый пургой снег, посыпался на тундру.
Ухнуло в белом разливе, словно Злой Дух Мороза расколол синюю наледь на великой реке Колыме, и два шаманьих прислужника покатились по земле.
— Коккой!^2 Назад, назад!— закричал Тыко, шаманий сын.— Огнивные таньги^3 сговорились с духами.
[^2Коккой (чук.)— восклицание удивления, страха.]
[^3Огнивные таньги— так на Чукотке называли пришлых людей.]
Страх обуял нападающих,и они повернули спины к шатру и побежали по тундре, сами не зная куда. Злые духи, затаившиеся до поры в каждой кочке и в каждом камне, смеялись над ними: отбирали копья, луки, хватали за ноги, толкали в спину, валили на землю.
Вмиг стало тихо и пусто окрест.Первым выскочил из шатра Федор Попов — атаман,за ним казаки. Пищаль дымилась в его руках, борода бурьяном разлохматилась.Ватажники обступили атамана, выставив во все стороны копья на длинных ратовищах. «Каменные мужики»— ламуты — позади стали. Глаза тревожно бегают, ноздри раздуваются.
Старший из них,Аун,травку блеклую ногами потоптав, крикнул что-то, в туман бросился. Казаки за ним, туда, где стойбище Рырки пряталось.
Раздвинулся туман, словно полынья на Пресном море. Кричали бабы шаманьего рода, бестолково бегая меж яранг, тащили в мешках из оленьих шкур детей, утварь.
Оглядывался по сторонам Попов, искал глазами шамана, но в стойбище были только бабы. Нападавшие же пропали в тундре. Он перевел дух.
Казаки да ламуты звали разбегавшихся баб, останавливали, совестили их.
— Погодь, казаки! Остановись!— закричал зычно Федор. Его услышали,стали сббираться в кучу.
— Казаки, Рырку призвать надо!
—Где его в этой распроклятой тундре сыщешь?— угрюмо отозвался Шолох.— Во-о-он она какая…— Он тоскливо оглянулся окрест.Всем видно стало:боится старый тундры.
Туман ушел в ту сторону, куда осенью гуси-лебеди улетают. Низкий уступ открылся— берег Пресного моря.Ветер приносил оттуда запах тающего льда. Тихо в тундре, светло. Вещие птицы гагары спят на черной воде. За полночь ушло время, скоро солнцу всходить.
— К оленям иди,—заглядывая в глаза атаману,сказал Аун.—Шаман сам вернется.
— Добро,- решил Попов.
Очень нужен был ему Рырка.Боялся Федор, что ударится тот в бега.
Четверо казаков, вместе с атаманом да пятеро ламутов— всего-то людишек служилых. Как ни хоронились,опасаясь коварства шамана,как ни старались дойти —тундра многих сгубила.
Горько было Попову. Закручинился атаман, да виду не подал. Решил: каждому своя доля на роду написана. Вздохнул, сокрушенно покачал головой и тихим голосом сказал:
— Помянем товарыщев.
Стойбище не дышало. Бабы шаманьи в яранги забились, и все стихло.
Пошли ватажники на сухой холм, что близ самого моря. Ножами да обломками оленьих рогов выскребли широкую яму до самого вечного льда.
Солнышко вышло из-за тундры. Ни зари алой, ни облаков, небо даже цвета не изменило— чужое холодное солнце, чужая земля.
Почудилось государеву человеку Федору Попову,что и на Руси-то он никогда не жил,и росы зоревой,утренней не видел. Приснилась просто она ему, а когда — забыл. Сроду лежала вокруг полуношная земля, да тундра мокрая, да лед, да студеные ветры выли…
Прикрыл Попов глаза.Уложат сейчас мертвых товарыщев в стылую землю, укроют шкурьем,засыплют,и будет выситься над ними крест из белых плавниковых лесин, пока не изгрызет его гнилью сырой и едкий туман с Пресного моря. И слезу по ним никто не уронит, потому как близкие души на Руси, далеко. Женки, что в Нижнеколымском острожке остались, не закричат. Тугие они на слезу, каменные.
Первым,по обычаю русскому, бросил атаман в яму горсть земли и стоял, хмуря черные брови, глядел, как, молча, пряча глаза друг от друга, сыплют землю остальные, как крест сколачивают деревянными клиньями. Знал, о чем думают ватажники,потому как дума у них у всех одна: зароют вот так однажды каждого. Ведь грех на любом из них есть,а идти надобно. На Москве прозвище им — «воровские людишки», и дыба им есть в тайном приказе,ежели грех не изымут. Колымская же землица всех принимает, и в острожке перед воеводой не по каждому случаю приходится шапку ломать.
Поглядел атаман на могильный холм миг-другой и пошел к берегу. Ему все нипочем.Он— государев человек,царевы дела справляет.Важные дела.Главнее, чем прииск новой землицы да сбор ясашный.
Ватажники все так же молча за Федором потянулись. Да и о чем говорить? С той поры, как лебеди на Стадухинскую протоку с теплых мест вернулись, вместе они по тундре мыкаются. Оттого слова истерлись, ровно пятаки. Одно ведают: быть здесь надо скопом,тогда живы останутся. Разойтись никак нельзя: по одному пропадешь, и песцы кости белые растащат по буграм.
У шатра из мелкого плавника костер набросали.Стали уху варить на гнилой туйдровой воде из тупорылых чиров, пойманных в ближнем озере.
Умостился на бревне атаман,в огонь смотрит. Тревожно ему, что кручину углядел у ватажников. Ну, как решат повернуть вспять? Загибнет тогда дело. Кликнул негромко:
— Дедко.
Шолох покряхтывая присел рядом.
— Звал, атаман?
Федор не вдруг ответил, будто в огненных языках костра неведомое другим усмотрел.
— Что делать будем, дедко?
Шолох поскреб бороду,заглянул в атаманьи глаза, сверяя его думы со своими, а когда не увидел страха в лице, сказал неохотно:
— Ты правильно велел не трогать людей.Для дела же Рырка-шаман нужен.Он один к серебру дорогу ведает.Аунка дело предложил: оленье стадо окарауливать до поры надобно.Шаман сам прядет. А коль нет, может, у других вести прознаем.
Видел Попов,прислушиваются ватажники к его разговору. Того ради и речь завел,чтоб искру заронить,чтоб не дать духом пасть. Пусть что угодно думают, лишь бы не кинули дело, не ушли от него на полпути обратно в острог. За гору серебряную живот положить был готов.
— Расскажи, дедко, еще раз, как все было,— сказал ласково.
Прищурился дед на солнце, кашлянул, словно песнь петь собрался.
— В семь тыщ сто сорок пятом году^1 от сотворения мира вернулся в Якутский острог Елисейка Буза с ватагой вольных людей из-за реки Яны. Соболя оди тогда упромыслили богато да новых людей там нашли— юкагири прозываются. И ласковы к Елисейке те новые людишки были.
[^11638 год.]
Видели казаки у юкагирей серебряные бусы, да браслеты, да подвески у ихних баб разные.Но не захотели те заповедное место сказать,где копают они серебро.Тогда Елисейка в аманаты шамана Билгея увел. Тот в оcтpoгe показал, что серебро они берут на полуношник от реки Собачьей^1, а где точно — не открылся.
[^1Индигирка.]
В скором времени Елисейкиными следами Постничка Иванов побежал.За Большой камень ушел он и тоже видал серебро у ламутов.Лаврушка Кайгородец с Ивашкой Ерастовым,государевым человеком,для прииску серебра тож ходили, да с пустыми руками воротились.Аманат шаман Пороча указал, что за рекой Ковымою есть река Нелога,в Пресное море впадающая. На ней, где течение близко к морю подходит, стоит утес с рудою серебряною.А еще сказал Пороча, что берет начала свое Нелога там,где река Чундон.Ныне Чундон-река Малым Анюем прозывается.На Чундоне живут,как и на Собачьей, юкагири.В верховьях же рожи у людей писаны. Торгуют эти люди серебряной рудой с племенем наттов.Якутский князец Шенкодей подтвердил сказку Порочи.
Сам я был в приказе, когда шаман говорил, сам его, слова слышал. Говорил Пороча, что висит-де серебро из того яру соплями и юкагири в сосульки стрелы пускают.
По указке воеводы для прииска серебра ходил я с малой ватагой в обсказанные места, да без пользы. Какая река за Ковымой— Нелога? По всему Анюю Малому прошел, а никто указать не мог.
На обратном пути пропали людишки.Я да Павлушка Бес в острог вернулись. Павлушка в скорости цингою помер.Почитай, тридцать годков с той поры прошло. Охочие люди не раз в походы хаживали, да ничего не нашли. Забросили это дело, особливо как Семейка Дежнев да Стадухин с Мотору реку Анадырь нашли, соболей да рыбий зуб^1 в государеву казну давать стали.
[^1Рыбий зуб— моржовый клык.]
Шолох замолчал, вздохнул.В медном котле с ухой жир плавал,рыба белые глаза удивленно выпучила на казаков. Дед достал из-за пазухи кису, бросил в уху щепоть крупной серой соли.
— Есть пора,— сказал он.— Что зря сказывать. Кабы Рырка-шаман с добром к нам пришел… Он ведает то серебро. Видали, сколь много у его баб узорочья разного?
— А ты сам-то в серебряную гору веришь?— блестя глазами, спросил скуластый большеротый Теря, самый молодой из ватаги, сын анюйщика^1 и ламутки.
[^1Анюйщик — русский поселенец с реки Анюя.]
— Я-то?— переспросил Шолох.— Кабы не верил, с вами не пошел бы.
Попов понял: пришла пора.Вскинул голову,обвел всех глазами.
— Что делать будем, люди вольные?Повернем ли назад без чести, без серебра и славы али дальше пойдем?
— Айда домой,— сказал Аунка.— Олешки есть, уйдем отсюда.
Другие молчали. Про уху все забыли. Знобко стало атаману. А ну как послушаются ламута? Но враз успокоился:нет,назад не повернут,потому что никто в остроге не ждет их. Лето проходит.Рыбалка кончилась.Линная птица по озерам да протокам на крыло встает. Каждого, кто вернется сейчас в Нижнеколымск, голодная зима ждет, а может, и смерть.
Колымские вольные людишки, как олени, и зимой и летом на подножном корму, даром что многие на государственной службе числятся. Что упромыслят, то и их.
— Замахнулись, так рубить, будем,— сказал Анкудин, сутулый худой мужик с длинными руками, из одних жил повитых.
Солнце светит ярко. Льды в Пресном море ветром к берегу прибило. Они белые и желтые— каждая льдина что медвежья шкура.
В тундре, у окоема, черная точка показалась. Федор над глазами ладонь вскинул.То возвращается один из ламутов. Проворно бежит по тундре, ставя ноги в облезлых оленьих торбасах меж кочек и брызгая ледяной болотной водой в стороны. А прибежал— дышит ровно, без сбою, только лоб и острые скулы бисером блестят.
— Хорошо,атаман,— сказал ламут,— стадо собрали.
— Добро,— отозвался Попов и, оглянувшись-на стойбище и улыбнувшись своим мыслям, добавил:— Пошли, казаки. Яранги смотреть будем.
Он шел впереди, неторопливо. Рядом, стараясь идти также широко, поспешал Теря. Горбились рыжие кочки,мешали. Атаман большой, широкий в кости, как матерый зверь, а Теря что осенний теленок близ ездового оленя.Вел ватажников атаман к самой большой яранге— шамана Рырки.
У входа помешкал, откинул шкуру, вошел. Казаки следом ступили. Сквозь верхнее отверстие падал солнечный свет. Приглядевшись, различил Федор три полога^1. Посреди яранги у слабо тлеющего костерка сидела старуха в спущенном до пояса керкере.
[^1Полог — четырехугольное спальное помещение из шкур, устанавливаемое в яранге.]
— Эттик,— сказал атаман.— Здравствуй.
Старуха молчала, шевеля палочкой угли в костре.
— Эттик,— громче повторил Попов.
Старуха медленно подняла голову. Ни страха, ни интереса в ее глазах.
Попов шагнул мимо нее и откинул край самого большого полога.Кто-то метнулся в глубину, затаился.
— Выходи,— по-чукотски приказал Федор.
Качнулись шкуры, и из полога выползла на коленях маленькая фигура, вся в мехах, с плотно зажмуренными глазами.
Атаман наклонился, взял за плечи, поставил на ноги. И хотя в яранге плавал дымный сумрак, угадал Федор сразу— баба. Попытался повернуть лицом к свету и не смог. Гибкое тело извивалось в руках.
— Кто такая?
Баба молчала. И тогда Федор толкнул ее от себя на груду оленьих шкур.
— Говори!
Опа заговорила резко, отрывисто.
— Я младшая жена Рырки.
— А кто эта старая нерпа, что сидит у очага?
— Старшая жена.
— Где шаман?
— Не знаю. Ты злой дух, ты все должен знать сам.— Баба втянула голову в плечи, сжалась в комок.
Попов засмеялся ласково. В тот же миг увидел, что сквозь сощуренные глаза следит за ним шаманья женка.
— Кто сказал тебе,глупая, что я злой дух?Разве ты не видишь, что у меня две ноги, две руки, одна голова? Человек я, как и ты.
— Откуда тогда ты знаешь наш язык?— продолжала пытать она.
— Кто долго живет в тундре, тот умеет говорить словами ее людей.
— Не знаю…
Заметно успокаивалась баба. Видела она, что не стал бы разговаривать с ней дух, а просто забрал бы ее сердце и печень.
— Мы пришли в ярангу как гости, а эта старая росомаха,— Попов указал на старуху,— забыла законы гостеприимства.
Баба помолчала, завозилась на шкурах.
— Что я должна сделать?
— Приготовишь нам пищу. Духи не едят, и ты убедишься, что мы люди.
— Вы ели свою пищу там, на берегу.
Попов понял: следили за ними из яранг десятки настороженных, испуганных глаз.
