Читаем Видение трёх "Т" онлайн бесплатно

Надгробная песнь

Обмен мнениями (имевший место двадцатого марта 1873 года) между Рыболовом и Охотником (в дальнейшем — с участием Профессора) касательно ужения рыбы (в дальнейшем — ужасания от украшения Квадратного Фомы). Баллада «Странствующий член парламента».

Удильщик, Ловчий.

Удильщик. Мой верный ученик, вот и пришли мы в то самое место, которое я тебе восхвалял, и поверь мне, ловля будет прекрасной. Что скажешь? Разве не видим мы вокруг нас этот великолепный Квадрат? А эти опрятно стриженые лужайки, а это изумительное чистой воды озеро (1) [1]?

Ловчий. Изумительно чистое, мой добрый учитель, да к тому же столь малое в окружности, что, думается мне, ежели в нём обитает хоть одна рыба сносных размеров, так мы её и нарочно не упустим. Только, боюсь, таких здесь нет.

Удильщик. Чем меньше рыба, дорогой ученик, тем больше умения требуется для того, чтобы её поймать. Ну, давай же усядемся, и пока мы будем распаковывать наши снасти, я сделаю несколько замечаний — во-первых, о рыбе, которая тут водится (то есть, живёт в здешних водах), и, во-вторых, о наилучшем способе ужения.

Но перво-наперво тебе следует обратить внимание (ибо, так как ты имеешь удовольствие быть моим учеником, тебе не мешает перенять мой обычай производить пристальное обозрение), что берегу этого озера придана такая искусная форма, благодаря которой любой его участок находится на одном и том же расстоянии от вон того постамента, возвышающегося в центре.

Ловчий. Честное слово, так оно и есть! У тебя в самом деле острый глаз, дорогой учитель, и замечательная обозревательская хватка.

Удильщик. И то, и другое со временем могут появиться и у тебя, мой ученик, если ты смиренно и терпеливо будешь во всём за мной следовать.

Ловчий. Благодарю тебя за такую надежду, великий учитель! Но перед тем как ты начнешь свою лекцию, позволь мне спросить тебя об одной вещи, касающейся этого замечательного Квадрата. Не напоминает ли всё, что мы здесь видим, классическую древность? Короче говоря, как ты думаешь: принадлежат ли те два высоких сводчатых прохода в стене, та выемка в балюстраде крыши и этот чудной деревянный ящик архитектурным стилям седой древности, или это ныне живущие так ужасно изуродовали местность?

Удильщик. У меня и сомнений нет, дорогой ученик, что всё тобой названное принадлежит нашему времени. Ведь я бывал здесь всего несколько лет назад и ничего подобного не видел. Но что это за книга лежит у самого края воды?

Ловчий. Это книга старинных баллад, и я в восторге от того, что мы нашли её, ведь она поможет нам развеивать скуку дня, ежели клевать будет не шибко или же сонливость начнет одолевать нас.

Удильщик. Отлично придумано. Но к делу. Вначале я поведаю тебе кое-что о рыбе, которая здесь водится. Обыкновенные породы, существующие собственным иждивением, мы можем пропустить, ибо хотя кое-кого из них и легко бывает тащить за уши, прочие так и норовят утонуть. К тому же они столь мало в себе заключают, что ни к чему не годны, если только не напихать в них по самые глаза чего ни попадя. Голавли среди них редки, а вот зубаток — хоть отбавляй; студень из них хорош, в остальном же они мало пригодны для студенчества.

Теперь я расскажу тебе о благородных породах и в первую очередь о золотой рыбке — особом виде, на который многие имеют виды: в здешних краях за ним не на шутку гоняются, причём не только люди, но птицы-ныряльщики, взять хоть зимородков; и заметь, что там, где видна чета этих птиц, в то время как место расчищено от всяких блошек, там ты всегда обнаружишь золотую рыбку, полную жизни и пикантнейшую на пробу; однако там, где местность изобилует желтоватой порослью из семейства бобовых, именуемой донник жёлтый, — там золотые рыбки всегда хуже качеством, и зимородки почти не появляются (2) [2].

Иногда в округе встречается добрый синец, однако напрасно будешь ты обшаривать эти воды в поисках доброй жирной синекуры; те, кто предпочитает подобные лакомства, должны отправиться за ними к какому-нибудь отдаленному морю.

А что касается способов ужения рыбы, то в первую очередь я прошу тебя запомнить, что твоя леса не должна быть толще обычной колокольной веревки: видишь ли, молотить воду, как будто ты работаешь цепом, совершенно бессмысленно, и рыбу наверняка распугает. Лучше всего — простая розга (если, конечно, удочки нет под рукой), тяжесть которой ни в коем случае не должна превышать десяти, ну в крайнем случае двенадцати фунтов, иначе...

Ловчий. Прошу прощения, учитель, что я прерываю такую замечательную лекцию, но к нам приближается преподаватель Колледжа (а я думаю, что это именно он), от которого мы, весьма возможно, выведаем причину тех новейших перемен, которые зрим вокруг нас. Не кость ли это у него в руке, которой он так размеренно помахивает перед собой на ходу?

Входит Профессор.

Удильщик. По его почтенному виду и белым волосам я заключаю, что это учёный профессор. Доброго дня вам, почтенный! Не будет ли с нашей стороны неуместным спросить, что это за кость вы несёте в руке? Исключительно печальный символ!

Профессор. Ваше замечание, сэр, весьма уместно, ведь оно и антрополитично, и правильно в обоих членах: я в самом деле несу плечевую кость вместе с ключицей. А вы, несомненно, чужаки в здешних краях, иначе бы вы, конечно, знали, что любой профессор всегда должен носить с собой что-либо, указывающее на его профессию. Так, Профессор Постоянной Ротации возит с собой тачку, Профессор Нарастающего Скандирования носит стремянку; подобно тому и все остальные (3) [3].

Ловчий. Обычай весьма неудобный и, на мой взгляд, противоречащий здравому смыслу.

Профессор. Поверьте мне, сэр, вы абсолютно и аморфологически заблуждаетесь; но сейчас я не имею возможности показать вам, где лежит ваша ошибка, ибо должен вас покинуть, так как хочу успеть на грандиозное музыкальное представление, звуки которого даже на таком расстоянии доносятся до ваших ушей.

Удильщик. Однако умоляю вас прежде оказать нам любезность и помочь в разрешении одного вопроса, над которым мы с другом уже изрядно поломали голову.

Профессор. Говорите же, сэр, и я охотно отвечу, насколько хватит моих скромных способностей.

Удильщик. Коротко говоря, мы хотели бы узнать причину, по которой самое средоточие сего видного здания пронизал неприглядный туннель столь уродливых очертаний, дурацких пропорций и бедного освещения.

Профессор. Знаком ли вам, сэр, немецкий язык?

Удильщик. К моему стыду, сэр, мне не знаком ни один язык, кроме моего собственного.

Профессор. Тогда, сэр, ответ мой таков: «Warum nicht? (4) [4]»

Удильщик. Увы, сэр, я вас не понимаю.

Профессор. Очень жаль. А ведь в наше время всё, что ни есть хорошего, приходит из Германии. Спросите наших людей науки, и они скажут вам, что любая немецкая книга по определению превосходит английскую. Да даже английская книга, совершенно ничтожная в своем родном одеянии, окажется значительным вкладом в Науку, когда её переведут на немецкий.

Ловчий. Сэр, я поражён.

Профессор. Сейчас вы поразитесь ещё сильнее. Ни один ученый человек не станет изъясняться, ни даже кашлять, кроме как по-немецки. В свое время, конечно, достойного английского «Гм!» было достаточно как для того, чтобы прочистить горло, так и для того, чтобы привлечь к себе внимание публики, но нынче ни один человек науки, придающий маломальское значение своему доброму имени, не станет прокашливаться иным способом, чем вот так: «Эух! Аух! Ойх!»

Ловчий. Поразительно! Однако, чтобы не задерживать вас долее, — отчего мы видим над собой жуткую пробоину, словно учинённую каким-то безответственным школяром в балюстраде, примыкающей к Трапезной?

Профессор. Сэр, а вы знаете немецкий?      

Ловчий. Поверьте мне, нет.

Профессор. Тогда, сэр, я отвечу вам лишь так: «Wie befinden Sie sich? (5) [5]»

Ловчий. Не сомневаюсь, сэр, вы совершенно правы.

Удильщик. Но, сэр, я хотел бы с вашего разрешения спросить у вас ещё кое-что, а именно: что это за непристойный ящик, который заслоняет наш прекрасный небосвод? Во имя чего в чудесном старом Городке и притом на столь видном месте соорудили люди такую отвратительную штуковину?

Профессор. С ума вы сошли, сэр? Ведь это — самое что ни на есть климактерическое и венечное здание, последний вздох нашей архитектуры! Во всём Оксфорде нет ничего похожего.

Удильщик. Слушать вас — такая радость!

Профессор. И поверьте мне, на взгляд серьёзного ума категориальное развитие Абстрактного, если подходить к нему мировоззренчески, должно непреложно раскрывать себя в параллелепипетизации Конкретного. На сим прощайте.

Профессор уходит.

Удильщик. Вот учёный человек; и хотя в его рассуждениях много непонятного, но и много ж умного.

Ловчий. Только шумного, на мой взгляд, только шумного. Но не пора ли мне прочесть вслух какую-нибудь из этих баллад? Тут есть одна — называется «Странствующий член парламента»; судя по всему, это грустная песенка, и потому сама напрашивается в уши тем, чьи глаза вынуждены сносить столь гнетущее зрелище.

Удильщик. Читай, достойный ученик, а я тем временем насажу наживку на крючки.

Ловчий читает.

СТРАНСТВУЮЩИЙ ЧЛЕН ПАРЛАМЕНТА (6) [6]

Долгонько Вилли пребывал

     От Оксфорда вдали,

Покуда вновь средь наших стен

     Узреть его смогли.

Бродяжил Вилли годы и годы,

     Годы — пяток-другой;

Покуда Оксфорд не узнал:

     Вернулся он домой.

Уж он стоит у Врат Фомы,

     Гремуче бьёт кольцом;

Спешит привратник сам собой

     С приветливым лицом.

«Входи ж, о Вилли, и виждь, о Вилли,

     Красоты, кои мы

Воздвигли к вящей лепоте

     Квадратного Фомы».

У Вилли самый первый взгляд

     Исторгнул лишь смешок.

У Вилли следующий взгляд

     Исторгнул слез поток.

Стоял Табачный ящик прям —

     Как неба кус отбили.

Но лишь Траншею увидал —

     Забыл про ящик Вилли.

Траншея-зев! И парапет

     Насквозь пронизан ею.

Когда же он узрел Туннель,

     То возлюбил Траншею.

Во глубине могильный мрак —

     Что далее, что ближе;

И встречных вам не распознать,

     Хоть это будьте вы же.

Вертел он бедной головой,

     Глазел на этих Трёх,

И с каждым разом издавал

     Всё горестнее вздох.

«Ну как, любезнейший, ну как? —

     Орёт привратник в спину. —

Скажи, видал ли ты когда

     Приятнее картину?»

«Болван, свой длинный язык придержи-ка,

     Язык придержи-ка, балда.

Клянусь, мерзлее вида я

    Не видел никогда!

Чем тут глазеть, как дураку,

     На чуда эти три,

Я лучше к Айртону и Лоу

     Пойду в секретари (7) [7]!

Покуда я прямым углам

     В Крайст Чёрч не поклонился,

Подамся чистить башмаки

     У Оджера и Билса (8) [8]!»

Конференция с участием некоего безумца, который в необыкновенной манере рассуждает о многих вещах

Удильщик, Ловчий.

Удильщик. Изумительная баллада! Но взгляни же — вон идёт ещё один служитель Колледжа. Не могу разгадать род его занятий, ибо такое платье видеть мне внове.

Ловчий. Как мне кажется, в его одеянии присутствуют элементы наряда жокея, судьи и североамериканского индейца.

Входит Сумасшедший.

Удильщик. Сэр, могу я спросить вас о вашем имени?

Сумасшедший. С превеликим удовольствием отвечу. Джиби, к вашим услугам.

Удильщик. А по какой причине (прошу прощения за любопытство, но я, как вы могли заметить, нездешний) носите вы столь вызывающий и вместе с тем столь дурно подобранный наряд?

Сумасшедший. Что ж, сэр, я вам отвечу. Читаете ли вы «Морнинг Пост»?

Удильщик. К сожалению, сэр, нет, не читаю.

Сумасшедший. Мне вас искренне жаль. Ибо, видите ли, не читать «Пост» и не быть в курсе новейшей и наиболее поощряемой моды — это одно и то же. И тем не менее, одеяние, что сейчас на мне, не есть новомодное. Такой фасон никогда не был и никогда не будет в моде.

Ловчий. Вполне верю.

Сумасшедший. Вот почему, сэр, я его и ношу. Это символ величия. Вокруг себя вы видите мои деяния. Si monumentum quaeris, circumspice (9) [9]! Вы знаете латынь?

Ловчий. Не знаю я, сэр! Стыдно признаться.

Сумасшедший. В таком случае вы (скажу вам без оговорок) monstrum horrendum, informe, ingens, cui lumen ademptum (10) [10]!

Ловчий. Сэр, вы, конечно, можете мне сказать всё это без оговорок, а можете с оговорками и даже с ошибками — я всё равно ничего не понимаю. Но если уж, как вы уверяете, я вижу вокруг ваши деяния, то мне страстно хочется знать, о каких именно речь?

Сумасшедший. Горе', сэр, высится первое и главнейшее! Этот воспаривший минарет! Этот велико-лепный купол! Этот сказочно лучезарный...

Ловчий. Тот деревянный ящик?

Сумасшедший. Он, он, сэр! моё творение!

Ловчий(помолчав). Сэр, он вас достоин.

Сумасшедший. А теперь чуть-чуть опустите очи и узрите моё второе детище. Ох, сэр, какое напряжение лба, столько стуков головой, сколько выдранных волос потребовалось для его создания!

Ловчий. Вы говорите об этой свежепробитой бреши?

Сумасшедший. Да, сэр, моё творение!

Ловчий (после длительного молчания). А что ещё, сэр? Горю желанием узнать о наихудшем.

Сумасшедший (яростно). А вот, а вот! моё третье великое творение! Склоните, склоните ваши уши, ваши носы — любую часть тела, которую вам мало-мальски удобно преклонить. Видите вы тот двойной проём? Он маячит перед вами, высокий и узкий — простые и строгие очертания — сплошная кирпичная кладка посредине — а внутри чернь и чернота полуночи! Сэр, что он вам напоминает?

Ловчий. Склеп, сэр, и покойницкую.

Сумасшедший. У вас богатая фантазия, но это не склеп. Нет, сэр, вы видите перед собой железнодорожный туннель!

Ловчий. Да вы что!

Сумасшедший. Правда, правда. Следите за мной. Любовь, любовь, ты движешь миром. Общество движется вокруг самого себя. Кругами. Военное общество — военными кругами. Круги должны иметь центры. Военные круги — военные центры.

Ловчий. Не пойму что-то...