Читаем Ветер времени онлайн бесплатно
Виктор Кочетков
Ветер времени
Теплый апрельский вечер мягко опустился на потемневшие от легкого моросящего дождя городские улицы. Спешащие автомобили торопливо шелестели по мокрому асфальту. Мигая огнями сигналов, окутываясь мельчайшей водяной пылью, уносились в сверкающую проблесками светофоров сумеречную даль. Растворялись, растекаясь широкими потоками и медленно пробирались в наполненный яркими сполохами центр мегаполиса.
Витя Кочетков - молодой человек крепкого сложения и приятной наружности, бодро шагал по влажному тротуару, с упоением вдыхая весенний сырой воздух и вглядываясь в сияющую панораму вечернего города. Хорошее настроение вливалось с запахом весны, с ласковым шепотом легкого ветра, с шорохом просыпающихся от зимней спячки деревьев, с улыбками молодых девушек, идущих ему навстречу и прячущих в озорных глазах шалые искры лукавого женского любопытства.
Слегка покачивая большой спортивной сумкой, не смущаясь, смотрел в лица прохожих, дружелюбно кивая, если встречались взглядами. В голове крутился беззаботный назойливый мотив, и Виктор мысленно подпевал неведомому исполнителю, нещадно коверкая английскую речь и нарушая музыкальный ритм.
Казалось, совсем недавно, поздней осенью, вернулся он со службы, отдав Военно-морскому флоту три года жизни, находясь за Полярным кругом и охраняя рубежи Отечества. Три долгих года не видел родного города, родителей, младшей сестры, старых друзей…
Много чего случилось за это время. После окончания техникума встретил необыкновенную, как ему казалось, девушку. Чувства были сильными, и как-то незаметно получилось, что она оказалась в интересном положении. И хотя знал – осенью идти служить, все же поступил как благородный идальго. Привел ее к родителям и объявил своей невестой. Крику, конечно, было много, но в октябре сыграли свадьбу, а через месяц, оставив рыдающую, с уже заметно округлившимся животом жену, он, с тяжелым сердцем, зажав в кулаке повестку, явился с вещами в военкомат…
Весной родился сын, и Виктор ходил радостный, показывая всем желающим фотографию любимой с младенцем на руках. По два-три раза в неделю получал он письма, сгорая от любви и нежности, считая тянущиеся дни. Время хоть и медленно, но все же, шло. Срок службы увеличивался, а количество писем постепенно уменьшалось. Наконец, за полгода до демобилизации, поток корреспонденции от обожаемой супруги иссяк окончательно. Витя в величайшем волнении забрасывал почтамт тревожными телеграммами, уходящими будто бы в неизвестность. Родители ничего вразумительного не отвечали, и он обо всем догадался сам.
Горькое чувство измены надолго поселилось внутри, разъедая тоской душу и оскорбляя любовь, все еще томившуюся в разбитом сердце.
На суд Витя не пошел. Развели и без его присутствия. Зато состоялся долгий и бестолковый телефонный разговор. На вопрос «почему?», было сказано предельно откровенно:
- Потому, что Он взрослый обеспеченный человек. Потому, что у Него есть квартира, машина и дача. Потому, что Он без ума от нее. Потому, что Он хочет усыновить ребенка. Потому, что у тебя нет ничего, жить нам было бы негде. И к тому же, все твои мысли только о спорте. Человек ты, в общем-то, бесперспективный, и неизвестно, любишь ли меня так же сильно как Он? Ведь за три года все могло измениться…
Виктор понял, что говорить не о чем. Спасибо на алименты не подала, но за это, категорически запретила видеться с ребенком, мотивируя тем, что пусть, мол, сын считает будто Он – его родной отец.
Вите все это было дико слышать. Но поразмыслив, подумал, что нет худа без добра. Зато теперь он свободен. Свобода заключалась в том, что по утрам ходил на работу, а вечерами пропадал в зале штанги, терзая себя железом и пытаясь запредельными нагрузками прогнать печальные мысли о неудавшейся семейной жизни.
Конечно, встречи с друзьями, вечеринки, редкие знакомства – все это было. Но как-то не особо радовало это. Не расслабляло. Он все думал о жене, о сыне… И вот сегодня, сейчас, вдруг понял, что жить - хорошо, что все вокруг - твое, все - для тебя. А прошлое – лишь какой-то странный, никому не нужный сон. Морок…
Виктор свернул к своему микрорайону и весело, чуть не вприпрыжку, зашагал по пустынной темной аллее ведущей прямо к его пятиэтажному дому. Все вокруг было родное и знакомое. Здесь он родился и рос, знал все закоулки наизусть. Шел, вспоминая школу, детство. Тихая радость переливалась внутри. Деревья и кустарники двигались навстречу, поблескивая в слабом свете фонарей каплями искрящейся влаги. Было таинственно и тихо. Одинокие прохожие попадались редко, кутались в капюшоны и скорым шагом терялись в темноте.
Уже подходя к своему подъезду, Витя заметил что-то необычное, какую-то тень, недвижно лежащую под мокрым кустом. Не думая ни о чем, подошел ближе. Наклонился, чтобы лучше рассмотреть, и в ужасе отпрянул назад.
На земле лицом вниз распростерся мертвый человек. Одетый в старую телогрейку, ватные штаны, заправленные в кирзовые сапоги, он лежал, неловко подвернув под себя руки и уронив голову прямо в грязь. Желтая вязаная шапочка сбилась на затылок, выделяясь светлым пятном на фоне столь мрачной трагедии. В спину несчастного по самую рукоятку вонзили огромный нож. Прохожий был повержен предательским ударом сзади внезапно, врасплох… Видимо, он не успел даже вскрикнуть, умерев мгновенно. Без сомнения нож пробил сердце, и бедняга даже вряд ли что-нибудь осознал.
Виктор понял это сразу, представив, как некто страшный замахивается, сжимая в руке смертельное оружие. Радостное настроение тут же испарилось, уступив место пугающей тревоге и томительной безысходности.
«- Что же теперь делать? Бежать домой, звонить в милицию? А вдруг убийца где-то здесь, прячется за соседним кустом? Вон шевельнулись ветки…»
Он стоял, беспомощно оглядываясь и оторопев от страха. А человек внизу лежал неживой, остывший. Пожилой, видимо, мужчина. Наверняка осталась семья, дети, может внуки…
- Вот как бывает… - думал про себя Витя, не замечая, что говорит вслух.
- Живет человек, детей воспитывает, жену любит… Деньги зарабатывает. Шел, вероятно, с работы домой, а тут тебе – нож в спину! Эх, бедняга ты, бедняга!
Присел перед убитым, сокрушаясь, что ничем уже не может помочь.
- За что же тебя так?
За соседним кустом что-то громко зашуршало, раздался жизнерадостный детский смех. Несколько мальчишек выскочили, согнувшись, держась за животы, и хохотали без остановки, убегая с места происшествия.
Виктор понял, что его просто-напросто разыграли подростки. С досадой пнул ногой труп, и тот легко отлетел, набитый старым тряпьем. Наконец до него дошел смысл немудреной шутки.
Долго смеялся, представляя себя со стороны. Настроение опять поднялось, и он с легким сердцем пошел домой.
Утром следующего дня Виктор в красках рассказывал коллегам по работе о случившемся казусе. Мужики-обвальщики добродушно смеялись, поражаясь находчивости и остроумию современного подрастающего поколения. Говорили, что в их годы шутки были гораздо скромнее. Больше всех веселился Серега Ильин, сам любитель всяческих розыгрышей и приколов, близкий друг и товарищ.
Познакомились они в спортивном зале. Только начался 1990 год, и Виктор метался в поисках работы. С завода, куда он устроился сразу после службы, его уволили по сокращению штатов. Не проработал и трех месяцев.
В стране все более ухудшалась экономическая обстановка. Давно уже ввели талоны на продукты питания. Даже на спички, мыло и соль. Табак тоже выдавали по карточкам. Кроме того, говорун-президент задумал бороться с пьянством, объявив в стране чуть ли не сухой закон. Разрешалось покупать по талонам литр водки или три бутылки дрянного вина в месяц. Магазины стояли с пустыми прилавками. Если что-то привозили, то вмиг выстраивались километровые очереди и продукт расхватывали молниеносно. Несчастные, не успевшие отоварить свои талоны в текущем месяце, оставались ни с чем.
Зато разрешалось говорить о чем угодно, критиковать и возмущаться. Люди дружно ругали Советскую власть, коммунистическую партию, начальство, бюрократов. А по телевидению прямой трансляцией шли заседания съездов, партконференций, хозактивов… Разгорались нешуточные телевизионные баталии, где все осуждали всех.
Появились утешители-экстрасенсы. Один чудак заряжал через телевизор воду, другой всего лишь взглядом лечил любые заболевания, собирая стадионы страждущих; следующий чародей энергичными пассами рук, перед телекамерами, легко оживлял давно усопших. Зрелищ хватало, хлеба – нет.
Народ в невиданных количествах гнал самогон, варил из голых костей борщ и перебивался в основном картофелем, изредка пытаясь разнообразить рацион мясопродуктами сомнительного качества. Денежная инфляция уже медленно раскручивала свою беспощадную спираль. Кое-где задерживали заработную плату. Люди помаленьку дичали, не видя внятных перспектив. Выходили на улицы, митинговали, поддерживая неизвестных ораторов.
В зале, где Виктор тренировался, появился высокий громила. До двух метров роста не хватало каких-то пустяков. Весил детина немало, восемь с половиной пудов. Но характер имел веселый и общительный, и очень быстро нашел со всеми общий язык. Сергея для удобства единодушно стали называть Малышом. Постепенно они сдружились, обнаружив множество общих интересов.
Серега был чуть старше, женат, и работал на мясокомбинате обвальщиком. Несмотря на то, что родился и вырос в глухом рабочем поселке, далеко от цивилизации и больших городов, выражался вполне культурно и грамотно. Много читал и неплохо разбирался в истории. Помнил немало стихотворений из поэзии русских классиков, цитировал на память запомнившиеся строки из Омара Хайяма и Мольера, и вообще удивлял своими познаниями в самых различных областях. Признался, что в юности увлекался журналом «Наука и техника», и бывало, неожиданными вопросами ставил в тупик сельских учителей. На службе в пограничных войсках серьезно пытался изучать основы философии, мечтая со временем окончить какой-нибудь гуманитарный вуз.
Впрочем, знания были поверхностными, но при случае Малыш мог вполне разумно и грамотно обсуждать практически любые темы, придавая лицу умный вид и многозначительно кивая головой. Вообще, неплохим актером был друг. Потребность в лицедействе обусловливал имеющийся у него пунктик, а может, это было такое хобби или неугомонная страсть…
Безобидное увлечение выражалось в виде необходимости фееричных побед над капризным женским полом. В ход шел весь разнообразный арсенал средств обольщения. От самых простых схем, до изысканно-артистичных постановок, особенно когда Сергей был в ударе.
Будто матерый хищный паук плел он свои тенета, обволакивая паутиной сладких, дурманящих неопытных дев, медоточивых слов. С небывалым пафосом произносились целые тирады. Восхитительные в своей образности сравнения туманили разум. Бесподобная музыка чуть хриплого вкрадчивого голоса, заставляла жертву трепетать в предчувствии необыкновенной, неземной развязки. Соблазнитель был очень галантен и нетороплив, выдерживая многозначительные паузы и тонко подводя катарсис. Искренне восхищаясь достоинствами очередной дуэньи, искуситель легкими невесомыми движениями пальцев разрешал себе небольшую разведку боем, и если не встречал сопротивления или же оно было незначительным, постепенно переходил в наступление по всему фронту, не забывая устную артподготовку. Такова была основная диспозиция.
Но конечно не обходилось и без изящной импровизации, ибо не каждая дама оказывалась морально неустойчивой. В таких случаях обольститель вставал на одно колено, изображая учтивого гусара. Медленно с достоинством целовал барышне руку, прижимая ее к своему пылающему сердцу и склоняя в глубоком поклоне голову, надолго замолкал, остро чувствуя момент.
Затем с небывалой восторженностью и удивлением открывал для себя божественную красоту тонких пальцев, поражаясь хрупкой гармоничности кистей гибких рук и загадочности узоров папиллярных линий узких ладоней. Вспоминал учения хиромантов и предсказывал даме необыкновенное будущее счастье.
Осыпая поцелуями волнительные запястья, с выражением и страстностью цитировал «Евгения Онегина». Или «Бородино». Или, бывало, Маршака… В зависимости от интеллекта и развития испытуемой.
Обычно срабатывало, и женщина, не выдержав поэтического накала, без дальнейших церемоний тащила ловеласа в постель.
Если же что-то шло не так, и весталка по какой-либо причине упрямилась, Малыш, не вставая с колен, отрешенно закрывал лицо широкой ладонью, смахивая якобы набежавшую слезу. Отворачивался и надолго умолкал, сутуля в оскорблении спину и делая вид, будто очень огорчен и его просто неправильно поняли.
Дама с жалостью смотрела на это большое животное, совершенно потерявшее голову от ее обаяния и красоты. И, как правило, примирительно оправдывалась, уже готовая полностью подарить ему себя. Но Серега не спешил, отвечая из-под ладони глухим расстроенным голосом, заставляя женщину чувствовать себя виноватой. Отрывочными фразами давал понять, что не имел в виду ничего такого, а всего лишь открыл душу, искренне наслаждаясь радостью общения…
- А тут… Недоверие… - в голосе обида, в горле спазм, губы дрожат. «– Как она могла такое подумать?» – обиженно встает с колен.
И согбенный, раздавленный, жалкий, медленно идет в коридор:
- Что ж, пойду я… Не поминайте лихом… - жертва бросается на шею, покрывая небритое лицо страстными поцелуями и не пуская за порог.
Серега молчит, прикрыв глаза и упиваясь ситуацией. Затем, изображая безудержное влечение, хватает распаленную девушку на руки и торопливо, как драгоценный трофей, несет в спальню, срывая по пути одежды…
Бывали, конечно, неудачи, но крайне редко, и с каждой победой опыт обольщения становился богаче. Секрет тут был простой. У любодея были свои принципы отбора кандидатур. Он никогда не знакомился с умными, красивыми, блистательными женщинами, так как вероятность неудачи в таком случае возрастала тысячекратно. К тому же, как правило, у них уже были неотразимые бойфренды.
Серега выбирал девушек попроще внешностью, часто приезжих студенток, либо одиноких, разведенных, мало на что претендующих дам, ценящих в мужчинах лишь животный магнетизм и необузданность грубой силы. Также поощрялись работницы сфер обслуживания и служительницы муз. Молодые учительницы, медсестры, воспитательницы детских садов тоже были в фаворе.
