Читаем Весна в лёгких (СИ) онлайн бесплатно

========== Часть 1 ==========

Чистая красота жалит всегда в самое сердце. А ей когда-то говорили, что она должна вылечивать, очищать.

Жаль только, из всех панацей она выбрала ту, что больше всего похожа на казнь — наказание за её глупость.

Сначала она по дурости решила, что это весна. Будучи человеком, она сильно страдала от аллергии на цветение. На пыль и на пыльцу, на запах цветов. Для всех это было чем-то лёгким, а ей весна всегда означала муку, смерть дыхательных путей.

В тот день (да и всегда, собственно) в её руках всё рассыпалось, как и она сама. Неуклюжие и тонкие — слишком для бессмертного существа — не выдерживали тяжесть книг. Она так безбожно опаздывала на какое-то из занятий к хмурому и ворчливому ангелу, что уже вошло в привычку.

Это были первые дни её пребывания в до ужаса странной, страшной и слишком огромной школе для библейских чудовищ (в числе которых она оказалась по ошибке — не иначе). Величие и смысл всего происходящего мёртвым грузом лежал на хрупких плечах.

Это были первые дни, когда ей хотелось спрятаться и закрыть глаза и уши.

— Ой, извините, извините, пожалуйста, ради Бога… — её голос нещадно трясся вместе с дрогнувшими от слабости руками, из которых посыпались проклятые учебники — прямо на чужие ноги. И она тоже несчастно осыпалась вместе с ними — к этим чужим ногам. Вместе с шарканием она кое-как смогла спрятать непозволительно человеческие всхлипы, спрятать глаза, спрятаться и исчезнуть самой.

Непризнанная снова облажалась. Голос Люцифера, сбиваясь в вой голосов других демонов из его стаи, гулом нарастал в её голове.

Она позорно молилась Богу (будто теперь ей это позволено, когда она должна быть сильной), но Бог не спас её ни в одной из Вселенной — зато во всех из них чужие руки жёстко и небрежно подняли её за шкирку и заставили смотреть — смотреть в чужие глаза. Ей показалось, что это было во всех из возможных вероятностей, потому что именно тогда у неё возникло ощущение, что ей некуда бежать. И она обречённо посмотрела ему в глаза, замирая, как испуганный зверёк, пойманный хищником.

Глаза были мёртво-голубого цвета — словно стоячая вода под толщей прозрачного льда. И на секунду она упала под лёд, а в горле забились панически тёмные волны, солью омывая содранные мягкие ткани.

До этого ей казалось — учителя в этой школе обязательно старые, строгие и с припрятанным пренебрежением для одной непутёвой Непризнанной. До этого ей казалось — у демонов не бывает таких светлых глаз.

А ещё она думала, что это жжение в горле — аллергия на весну. «Это точно аллергия», — подумала она, и за окном всё цвело, и на Земле эта проклятая пыльца повсюду, раздражающая дыхательные пути, цветы, цветы…

Но он не был старым, не смотрел на неё со скрытой злостью. У него было пару морщинок, тёмные волосы, едва тронутые сединой, очень усталый взгляд существа, прошедшее многое (этому существу одна недалёкая Непризнанная — песчинка, затерянная в берегах другого, более важного и значительного) и к Вики — лишь равнодушие.

— Осторожнее, — только и сказал он, едва удостоив её взглядом. Едва мазнув глазами — устало, слегка разочарованно. И на этом моменте она тут же свои опустила, испугавшись столкновения. Словно это столкновение — целая война, способная испепелить её враз, превратить в частичку пепла. Всё, что от неё бы осталось после него, — частичка мёртвого пепла.

Она не хотела умирать. Никогда не хотела.

*

На уроках всегда было сложно, всегда хотелось упасть головой в парту и закрыться серыми крыльями, которых едва ли хватило бы, чтобы прикрыть свою наготу. А она постоянно её ощущала — и словно с неё сдирают слой за слоем, с каждым новым смешком, пренебрежительным взглядом. Такой был припасен для всех Непризнанных, и только она справлялась с этим хуже всех.

Эй, Непризнанная, книжки тебе не помогут стать одной из нас

Эй, Непризнанная, тебе уже ничто не поможет

Никчёмные создания, только место занимают

В чужих развлечениях она была пешкой, что была ещё привлекательнее от беззащитности и безмолвности. Ей постоянно подрезали крылья и оставляли ожоги на едва живой — уже не такой чистой — коже. Шрамы только эти были под кожей, но ей всё равно было некуда деться. Никак не спастись.

— Уокер, подойди и разбери книги, — знакомый негромкий голос, окутывающий бархатом с хрипотцой, воскрешает в ней забытые крылья в момент, и она, как птичка, вспархивает с места и летит к нему, чудом не сшибая близко стоящие парты. Вслед ей летят смешки, но уже не долетают и не остаются колючками между позвонками; её глаза лишь благоговейно смотрят на чёрные крылья, чёрные волосы, избегая только глаз, и весь оставшийся мир исчезает.

Геральд на неё даже не смотрит — лишь рукой машет на кипу книг на столе, а сам хмурится на что-то в своих бумажках, красиво, взросло, завораживающе (взгляд она отрывает только потому, что, как всегда, пугается рассекреченности, беззащитной обнажённости и пепла). Но ей отчего-то кажется, чудится совсем другое, благородное, но оттого не менее надуманное (какая же ты глупая, Уокер, все они правы), и от этого в грудной клетке что-то расцветает. Сначала — трепетным гулом, а потом болью.

Аллергия чуть более сильная, чем у неё до этого бывало.

В этом не было ничего, но каждый раз — когда они встречались взглядами (он — неосторожно и абсолютно ровно, а она — так словно оступившись в пропасть), её обжигало. И она чувствовала себя невыносимо несчастной дурой.

Когда урок заканчивается, она всё ещё робко стоит возле его стола, мечтая оставаться и дальше невидимкой под его тёмной защитой. Он не спрашивает, почему она не уходит, почему мнётся рядом и судорожно вздыхает. Её аккуратные пальцы ладно складывают всё в порядке, нужном именно ему, словно она угадывала малейшие его желания; а он, забыв о её существовании, откидывается на спинку стула, сцепив руки за головой. Прикрывает на секунду глаза и вздыхает. А она замирает, не дыша.

Открыв глаза и замечая Уокер, Геральд не хмурится, не удивляется, не вздрагивает. Он складывает губы в подобие улыбки — и она выходит у него прохладной, с видимыми усилиями. И смотрит, молча. Вики прилаживается к его присутствию, стараясь стать именно тем самым недостающим паззлом. Чтобы он не заметил её инородность, а принял в свой кислород. И поэтому — она тише воды, ниже травы. Ей кажется это жизненно необходимым.

И поэтому — когда он говорит, она вздрагивает, чуть не роняя книги, уже ожидая, что он вспомнил, что она здесь лишняя.

Я буду даже молчать, буду никем, даже никем, только здесь.

Но он только спрашивает:

— Ты уже выбрала, кем ты будешь? — спрашивает он даже не из любопытства, а равнодушно, не ожидая ответа, лишь бы заполнить паузу. И учителя вроде как должны этим интересоваться.

Но он не интересовался — это было видно. Это чувствовалось в воздухе и жгущих лёгких Вики. Она уже тогда почувствовала неладное. Какой-то подвох.

Она не решила. Ей казалось, что она недостойна быть здесь никем.

— Демоном, — выдыхает она, колыхаясь, словно океан в шторм, и это было неожиданно даже для неё. Но в ушах у неё был шум.

Он медленно поднял голову. Его взгляд задержался на ней дольше, чем на секунду, и там что-то мелькнуло. Прежде, чем он усмехнулся уголком губ, и прежде, чем его правая бровь слегка вздёрнулась.

— Ты уверена?

Ей уже тогда казалось это странным, неправильным, пугающим: то, насколько непоколебимо спокоен он, словно скала, и то, насколько она — трясущийся бледный комок нервозности и испуга в его присутствии.

Но не заметила подвоха.

*

— Что это за бурда? Отвратительное человеческое пойло. Уокер, ты опять нарушала правило? Что за несносная девчонка… — его резкий тон и безапелляционный взгляд на неё — умирающую словно от перекрестья пул. Он с недовольством делает глоток чёрного горячего кофе, который она робко всучила ему в руки, украв предварительно его с земли. И только чудом не попавшись на нарушении правил, ведь это делать она никогда не умела. И она стала такой глупой — глупее, чем была до.

Просто вдруг решила, что к его чёрному плащу и хмурому взгляду пойдёт кофе. Что такие, как он, — мрачные, усталые, с затаившейся силой в глазах (с капелькой жестокости) — пьют кофе. Что ему понравится. Захотела — и украла. И тут же принесла ему, как собака игрушку верному хозяину. И легла в ноги, ожидая вердикта, не двигаясь, не дыша, мечтая, чтобы он об её присутствии не вспомнил даже.

Она стала его тенью, приспосабливающейся к каждому его движению. Перебирала книги, усердно делала домашние задания. Девочка на побегушках. Близко — но как будто её и нет. Близко — так, что она спокойно могла дышать и жить в его присутствии — но недостаточно, чтобы он смотрел не сквозь неё. А он ворчал, ругался порой невыносимо, уже, видимо, действительно забывая о ней.

Но иногда — когда он вот так вот недовольно, с упрёком, словно ударом в грудь: «Уо-кер», она просыпалась, пугалась, словно её рассекретили и несчастно смотрела ему в глаза, уже готовая извиняться за… что угодно?

— Простите, — лепет звучал жалко, и он пресекал его властным движением руки моментально, а она всё равно, как нашкодивший щенок, смотрела в землю.

— Перестань извиняться, — и снова — излишне резкий тон. — Принесёшь мне ещё… это, — прозвучало не как просьба, а как приказ. — Я проверил твоё домашнее задание по демонологии. Ужасно, Уокер. — И тут тяжёлый вздох и тяжёлый взгляд, от которого она моментально терялась. Вот сейчас-сейчас он скажет, что она не станет демоном. Никчёмная, вообще никем не станет. — И что мне с тобой делать, а, Уокер?

Он сидел неподвижно, скрестив руки на груди, а она посмотрела ему в глаза только на секунду — удивительно сосредоточённо и смущённо одновременно.

У неё есть несколько вариантов, но вам они не понравятся. Она и сама думать об этом боится. Лишь только медленно погибает от цветения в груди под вашим мёртвым взглядом. И — краснеет.

Он отпускает её как обычно — одним лишь небрежным движением руки. А она и рада бы сбежать.

И каждый раз она в коридорах, подальше от заветного кабинета, пытается выдохнуть, полагая, что вдали от него дышаться будет легче — и каждый раз наивно просчитывается, как в первый. Потому что в груди словно что-то натягивается. И от подступающей слабости хочется только сползти по стенке, закрыв пекущие глаза.

И только вечером, спустя несколько часов, она широко их раскрывает, вспоминая, что задание — то, которое он назвал ужасным, — забыла. Молясь каждому из всех богов (зная притом, что существует только один, и не Шепфа; (ду-ра), снова мчит в этот забитый ядом (на который у Вики аллергия) кабинет. Открывает дверь.

И замирает.

Он — с голой спиной, целиком покрытой изрытыми, вдруг начинающими кровоточить ранами — тоже. Она почти физически ощущает, что вторглась наконец-то таки во что-то, куда ей не надо. Он не оборачивается, не двигается, — и именно это (не)движение выдаёт то, насколько он ей не рад.

А у неё в глотке снова что-то цветёт, нагло и больно.

Она подходит ближе, потому что дура. Она заносит пальцы (которые ощущают искристый воздух почти болью), потому что дура — и потому что он её не останавливает.

Вот почему она дура — словно опьяневшая, она проверяет его на прочность, надеясь отхватить кусок побольше, зайти подальше, пока её не отшвырнули. Потому что это всё, на что она могла надеяться — быть рядом, насытиться, пока её не отшвырнули.

— Можно? — хрипло спрашивает она, задыхаясь. И нагло, беспардонно почти касается, уже заготовив миллион оправданий, миллион слов, ни одно из которых не будет правдой.

Я могу помочь. Я могу помогать вам сколько влезет, могу лечить, только не выгоняйте, не выгоняйте…

Он перехватывает её руку на полпути, и оборачивается. Взгляд — острый, стекольный. Она ранится моментально и почти падает ему в ноги, как в первый раз.

— Они не проходят, потому что это наказание. Не смотри на меня как на божество, девочка, понятно? Потому что я далеко хуже, чем ты думаешь. А ты глупишь.

Выплёвывает, словно хочет убедить в чём-то. Больше себя, чем её.

Он что, понял? — вертится паническое в её голове, когда он почему-то всё ещё не отпускает её руку. Она пугается, теряется, забывает все слова.

А потом: «Поздно, поздно», — полынная горечь на губах. Она вовсе не отрицает, что она глупая.

И именно в этот момент в её горьких лёгких что-то скребётся настолько сильно, что терпеть это становится невыносимо. Оно лезет, лезет наружу вместе с чахоточным кашлем и лихорадкой по всему телу, заставляя Вики сбежать.

В туалете она выблёвывает первый цветок — белую розу, корчась всем телом, словно душу выхаркивая. А это всего лишь-то кровь, появившаяся от острых шипов. Цветы его — такие же, как он, под стать. Такие же красивые и шипастые.

Она никогда не любила розы.

Привалившись к стене и еле дыша с закрытыми глазами, она с горечью вспоминает отцовское: «Любовь — это красиво. Это должно принести тебе радость, дочка». Это что, получается, он её обманул? Как всех детей, которым должны сделать укол. Им говорят: «Не переживай, будет не больно, укус комарика».

Не переживай, будет совсем не больно.

Вики чувствовала себя так, словно её предали.

*

Водоворот выплёвывает её как что-то инородное. Коленки и ладони окрашиваются в алый, принимая белой кожей на себя подростковые ссадины (Вики уже давно не подросток, но здесь она чувствует себя младенцем). И вроде бы должно всё зажить, но не заживает. Её раздробленные кости, её царапина от острых когтей на скуле не заживают, не проходят так быстро, как у других бессмертных, а снова и снова заставляют прожить боль.

Её трясёт, как после шока. То ли мышцы ноют от неравной битвы, то ли потому что осознание того, что она натворила, накатывает только сейчас. А в голове звучит насмешливо-агрессирующий голос Ости.

И ты собираешься стать демоном? Ты даже человека убить не можешь.

Она не думала — просто делала. Просто дралась, а потом просто протянула руку, когда должна была выстрелить в висок.

У тебя нет сил даже на это.

Почему она вообще должна делать это? Почемупочемупочему?

Её тело отторгает сам факт жестокости — и из неё наружу выходит (нет, не цветок) скудный завтрак. Слабое тело. В неё пытались впихнуть насильно это, а оно не приняло, не справилось.

— Что я вижу — Уокер снова нарушила кучу правил, — его голос — теперь не насмешливый, а слегка ироничный, смешанный с холодом (ведь ему нет до этого дела) — впервые вызывает в ней не трепет, а волну агрессии. Она на него не смотрит даже тогда, когда он пытается двумя пальцами взять её подбородок, чтобы рассмотреть степень повреждений — лишь резко его отдёргивает, упрямо сдвигая челюсти. Игнорируя тот факт, что его прикосновение унимает бурю цветущих цветений под кожей. Игнорируя подступающие слёзы, делающие двор школы непостоянно и больно-мутным. — Будто для неё они не созданы.