Читаем Вертихвост и Федотка онлайн бесплатно

Это случилось еще до того, как серая ворона первый раз села на крышу бабушки Степаниды. Был апрель. Была пятница. Было утро. Земля вращалась в обычном направлении. Всходило солнце. Топились по деревне печи. Горланили петухи. Воробьи уже начали было перечирикиваться, как вдруг корова тетки Лукерьи просунула голову в окошко сарая и заревела на всю Марьевку:

- Му-у-у!

И сразу всем стало ясно, что начинающийся день войдет в историю. Правда, ничего сверхъестественного в этот день не произошло: не упала луна на землю, не снес заяц куриного яйца в Гореловской роще, не подавился хохол галушкой. И все-таки этот день история никогда не забудет. Миллионы лет вращалась земля, миллиарды дней остались у нее позади, и ни в один из этих дней не случилось того, что случилось в это апрельское утро: в это утро под крылечком у дедушки Назара на ржаной соломке родился у Шумки щенок Федотка.

Да, и небывалое бывает!.. Посмотришь на карту - до чего земля велика! Каких только нет на ней городов и сел, и все-таки только в нашей деревне, в Марьевке, которую и знать-то мало кто знает, суждено было родиться этому герою.

Щенок Федотка! Кто теперь не знает этого имени? Услыша его, у какой собаки сердце не забьется от гордости и не придет в умиление. Это имя облетело весь мир, и сейчас даже на самых далеких Гавайских островах не найдется ни одной замухрыжистой бездомной собачонки, которая, услыша имя Федотки, не подняла бы голову к небу и торжественно не пролаяла бы:

- Гав! Гав!

Что в переводе на русский язык означает: ура! ура!

Кроме Федотки в это утро Шумка принесла еще четверых щенят: трех сучек и одного кобелька. Дед, Назар долго, кряхтя, сидел на корточках у крылечка, переворачивал с боку на бок, заглядывал в рот, щупал уши, соображал, которого из пяти на племя оставить. И выбрал Федотку.

Дуняша, - сказал он после этого внучке, - отнеси остальных и покидай в речку, - и, нахлобучив картуз, отправился по своим стариковским делам.

А по деревне от одной собачьей конуры к другой поползло:

- Шумка ощенилась.

И к вечеру уже вся Марьевка знала, что под крылечком у дедушки Назара на ржаной соломе родился щенок Федотка. Об этом весь день только и разговору на селе у собак было. Да и не только у собак. На что петух бабушки Агафьи никогда никакими новостями с курами не делился, а и тот не утерпел, спросил, усаживаясь вечером на насесте:

- Слышали, Федотка у Шумки родился?

- Слышали! Слышали! - закудахтали куры, а бабушка Агафья забеспокоилась: чего это они? Уж не хорь ли в гости пожаловал? И тревожно оглядела сгустившиеся в курятнике сумерки: хоря не было.

С вечера в клубе долго играла гармонь, в домах голубели экраны телевизоров, но к полуночи все затихло, уснуло, и тогда, таясь, как бы его кто не увидел, пришел к крылечку дедушки Назара долговязый пес Вертихвост и нежно позвал:

- Шу-у-ма?..

С зеленых, лопоухих щенячьих лет Вертихвост бегал по двору дедушки Василия, лаял на прохожих, рычал на кур. Всю жизнь только лаял и рычал. Ему даже во сне снилось, что он лает. Будто лезут в огород соседские куры, а он лает на них от сарая и рычит для острастки:

- Р-р-р-р!

И так с утра до вечера, с вечера до утра рычал и лаял. И кроме как лаять и рычать ничего не умел больше. И всерьез - до захлеба сердца - не дружил ни с кем. А тут вдруг подружился с Шумной дедушки Назара. Придет к ней, сядут они рядышком и сидят, на улицу смотрят, сердечками постукивают.

Потрется Шумка головой о плечо Вертихвоста, спросит:

- Что же ты молчишь? Скажи что-нибудь.

Скажет Вертихвост:

- Гав-гав!

Поморщится Шумка, отодвинется от него немножко, посетует:

- Ну что же ты лаешь на меня? Ты что-нибудь нежное скажи.

- Р-р-р-р! - прорычит Вертихвост и придвинется к Шумке поближе. Сидит возле нее, молчит. Всю свою большую собачью жизнь он только и делал, что рычал да лаял, и ничего другого говорить не умеет.

Посидят они так, помолчат и разойдутся.

На другой день Шумка к Вертихвосту в гости приходит. И сидят они опять рядышком, на улицу смотрят. Вокруг все привычно, обычно: дома, сараи, колодец, ферма. За околицей снега в полях дремлют. Потрется Шумка головой о плечо Вертихвоста, попросит:

- Ну хоть сегодня скажи что-нибудь нежное. Встрепенется Вертихвост, скажет нежно:

- Гав-гав!

И добавит еще нежнее:

- Гггав!

Поморщится Шумка, отодвинется от него немножко:

- Ну что ты лаешь?.. Ты что-нибудь нежное скажи.

- Р-р-р-р! - прорычит Вертихвост и придвинется к Шумке поближе.

И сидит Шумка возле него в зябких лунных сумерках, смотрит, прищурясь, как выползает туман из заваленной снегами речки, и ни о чем больше не просит. Лучше пусть молчит Вертихвост: он умеет нежно, ухажористо молчать, а говорить... Нежным словам Вертихвосту некогда было учиться: он двор дедушки Василия стерег, рычал на всех да лаял. Нежно говорить он не умеет. А в этот вечер пришел он к крылечку дедушки Назара и нежно позвал:

- Шу-у-ма?..

Из-под крылечка тотчас высунулась пестрая голова Шумки, спросила:

- Кто здесь?

- Я , - еще нежнее прошептал Вертихвост и лизнул Шумку в черную пипку носа. - Правда, что ли, у тебя щенок родился?.. Вот здорово!.. Что ты, Шума, что ты? - зашептал Вертихвост, увидев, как по шумкиной щеке прокатилась слеза и остановилась у нижней дрожащей губы:

- Дед... щенков... в речку покидал.

- Всех?!

- Всех... Одного только оставил.

И Шумка подвинулась и показала Вертихвосту махонького щенка с длинными не по росту ушами.

- Ух! - выдохнул Вертихвост. Напугала как. Я думал и в самом деле всех, а он одного все-таки оставил.

- Так ведь одного только.

- А куда ж больше-то? Зачем они в хозяйстве, собаки-то лишние? И одной побрехать хватит. Кобелек, значит?

- Кобелек. Федоткой назвали. На тебя похож.

- Это хорошо. Имя, говорю, хорошее. И что кобельком родился Федотка, тоже хорошо. И хорошо, что... на меня похож. Ты, гляди, получше корми его. А я к тебе теперь часто наведываться буду.

Счастливый, ткнулся Вертихвост еще раз в черную пипку носа Шумки и побежал исполнять свои собачьи обязанности - двор дедушки Василия караулить. До самого рассвета сидел он у своей конуры и глядел на Полярную звезду. С левой стороны у него была левая щека, с правой - правая. Иногда можно слышать было, как шептал Вертихвост по-отцовски нежно:

- Кобелек...

И слушал, что скажет Полярная звезда. Но Полярная звезда родилась и выросла в холодном космосе и была равнодушна к теплым земным радостям. Полярная звезда молчала, а Вертихвост все равно, глядя на нее, шептал, улыбаясь:

- Кобелек ведь!.. Первенький.

Всю ночь радовался Вертихвост рождению Федотки. Ему так давно хотелось иметь настоящего друга, которого бы он сам воспитал и вырастил, в которого вложил бы частицу своего сердца, но все не было кобелька подходящего. А услышал утром, что Шумка ощенилась, и почувствовал вдруг, как в груди ахнуло, нежно плеснулось сердце:

- Свершилось. Родился. Осталось вырастить и воспитать только.

Сидел Вертихвост у своей конуры, рассказывал Полярной звезде о пришедшей к нему радости, а дома у себя в это время спокойно спал колхозный печник Мекеша. Ах, если бы знал он, чем ему грозит рождение Федотки, он бы так спокойно не посапывал у теплого плеча жены своей Матрены. Но кому дано знать, что ждет тебя впереди, какой сюрприз, какую небывалость готовят тебе боги!

Пока жил Федотка под крылечком у деда Назара, редко навещал его Вертихвост. Больно строгим был дед, не любил, чтобы у его двора собаки табунились. Выскочит из избы, замашет руками:

- Опять собрались, окаянный вас раздери! Вон отседа.

Схватит палку да палкой, палкой! Расшугает всех и, подтянув порты, уходит в избу. И чтобы не волновать деда, приходил Вертихвост к Шумке по ночам, когда уже спал дед. Приходил и спрашивал шепотом:

- Ну как он тут, Федотушка-то наш?

- Растет, - говорила Шумка, вылезая из-под крылечка. - Сегодня глазок открыл. До обеда слепеньким был, а после обеда гляжу, а он уж на меня одним глазком смотрит.

Вскоре на голос Вертихвоста Федотка стал вылезать из-под крылечка, махал упругим хвостиком, задом повиливал, картавил:

- Вегтихвостик! Дгуг!

Как услышит - пришел он, так и выползает из-под крылечка. Хвостиком - виль, виль, виль, задом - верть, верть, верть. Вертихвост даже как-то сказал ему:

- А ты чего это, Федотка, как увидишь меня, так и хвостом вилять начинаешь, изгибаешься весь?

- Рад тебе, Вегтихвостик.

- Гляди, как бы это у тебя в привычку не вошло - вилять хвостом да изгибаться. Был уж у нас один такой пес Виляй, у бабушки Агафьи жил. Давно еще жил, а до сих пор его в Марьевке у нас помнят. Правда, Виляем его только дразнили, имя у него другое было, а какое - забыли все. Виляем его прозвали, когда он еще таким вот как ты кутенком-ползунком был. Стоило, бывало, кому-нибудь остановиться возле него, как уж он хвостиком начинал повиливать.

- Трусишь? - спрашивали его братья.

- Нет, - отвечал он.

- А чего ж хвостом виляешь?

- Да это, чтобы видели все, что я живой.

Так было, пока он ползунком был, но и когда подрос, таким же остался. Стоило, бывало, кому-нибудь глянуть на него построже, и уж он начинал изгибаться, поскуливать, хвостом вилять.

- Трусишь? - спрашивали его марьевские собаки.

- Нет, - отвечал он.

- А чего ж перед каждым прохожим гнешься и хвостом виляешь?

- Да это, чтобы видели они, прохожие-то, что молодой я, и у меня все в движении.

Так было, пока он молодым был, но и когда старичком стал, все таким же остался. Бывало, кого ни увидит, тому и кланяется, перед тем и виляет хвостом своим обтрепанным.

- Трусишь? - спрашивали его седые, уважаемые на селе псы.

- Нет, - отвечал он.

- А чего же хвостом виляешь?

- Да это, чтобы видели все, что хоть и стар я, а гибок, вон как хвост гнется.

Смеялись над ним щенки-шалуны при встрече:

- Дедушка Виляй, хвостом повиляй.

И он не обижался, говорил:

- Шутники вы, ребятишки. А зря смеетесь: я хоть и стар, а извивист, все во мне живет.

- Давно уж он помер, - рассказывал Вертихвост Федотке, - а его все еще помнят у нас в Марьевке. Правда, настоящее имя его давно забыли, а вот что он Виляем был - помнят. Извивистый был пес, поклонистый - всем запомнился... Ты тоже о себе хочешь такую память оставить?

- Нет, что ты, - мотал Федотка длинными не по росту ушами, - как можно, чтобы я, дгуг твой и Виляем стал.

- То-то, гляди у меня, - говорил Вертихвост и, обнимая Федотку, прижимал его к груди своей, поближе к сердцу.

А один раз прибегает Вертихвост на двор дедушки Назара в полночь и видит - сидит Шумка у крылечка и плачет:

- Нет больше нашего Федотушки.

- Как нет? - обомлел Вертихвост.

- Так вот - нету. Завернул утром дед в тряпочку и унес куда-то, а меня в сарае запер, чтобы не видела я, куда зашвырнет он его, в какую болотину сунет.

И сразу будто вынули у Вертихвоста из груди сердце. Еле дотащился до конуры своей, упал на подстилку с выдохом и даже пожалел, что этот выдох у него не последний.

Утром вышел дед Василий во двор и, как всегда, раскуривая трубочку, позвал Вертихвоста. Имел дед привычку здороваться с ним по утрам. Лапу ему пожмет, по загривку потреплет, скажет:

- Ну выполняй тут свои песьи дела, а мне воду на полевой стан трактористам везти надо.

Вечером вернется с поля, поужинает и выходит ко двору на завалинке посидеть. Сидит, покуривает свою трубочку, разговаривает с Вертихвостом:

- Вот и еще мы с тобой один день в труде прожили. Так и должно быть: каждый пусть свое дело делает, и каждого пусть его дело кормит, но чтобы дело это честным было, от совести шло.

Посидит, покурит и идет спать. И так всегда было. А в это утро позвал дед Вертихвоста, а он даже и головы на его голос не поднял. Встревожился дед:

- Ты что это, Вертихвост? Батюшки, да ты весь серый какой- то. И ночью тебя не слышно было. Уж не заболел ли ты?

Поглядел Вертихвост на деда полными печали глазами и отвернулся: помочь дед не может, а глазеть... Праздно глазеть зачем же на чужое горе?

Перепугался дед. Засеменил в избу, поддергивая порты:

- Васена, Васен? Иде ты там запропала? Всегда ты пропадаешь не вовремя. Иди погляди - с Вертихвостом что-то приключилось. Да пошустрее, что ты там копаешься у печки своей. Молочка парного принеси ему.

Но напрасно беспокоился, заботу проявлял дед: Вертихвост на молоко не взглянул даже. И тогда поднял дед покрасневшие глаза на жену свою, качнул головой:

- Да что же это, Василисушка?

А по деревне от одной собачьей конуры к другой поползло: у деда Василия, что у речки в шатровом доме живет, пес умирает. И все сразу стали какие-то серьезные, разговаривали вполголоса, а то и вовсе шепотом. На что печник Мекеша на жалость крепкий, а и тот посочувствовал деду:

- Кобель, говорят, у тебя заболел?

- Заболел, - эхом отозвался на жалость дед Василий.

- Ишь ты, напасть-то на тебя какая. И давно?

- Ночью, видать. Вечером веселый был, лапу мне подал.

- Гляди ты, лапу даже он у тебя подает... Ну, бывай здоров, живы будем, повидимся, - сказал Мекеша и весело покатил на велосипеде в соседнее село шабашить - печи ложить.

Вечером дед Василий пригласил к Вертихвосту молоденького ветеринара - Афанасия Спиридоновича Овечкина. Первый год у них в колхозе работал.

- Прослушай ты его, Спиридоныч. Ночью не лаял, утром есть не стал. Что с ним - ума не приложу.

Афанасий Спиридоныч долго и тщательно осматривал Вертихвоста, живот ему помял, плечи ощупал, в рот заглянул. Решил:

- Запор, наверное.

И поставил Вертихвосту клизму.

Все стерпел Вертихвост, не застонал даже. В другое время ни за что бы не позволил так вольно обращаться с собой, а тут махнул на все лапой: щупайте, заглядывайте, ставьте. Ему теперь все равно: нет у него больше друга, а без друга - все трын-трава.

До самого правления провожал Афанасия Спиридоновича дед Василий и все говорил ему:

- Ты, Спиридоныч, в случае чего, по столярной али по плотницкой части, мигни только. Я человек таковский, я уважить люблю, за мной не пропадет.

- Ну что вы, дедушка Василий.

- А что? Ты человек в нашей деревне новый и вообще молодой, тебе поддержка нужна, - говорил дед Василий и заглядывал ветеринару в глаза: - А что, Спиридоныч, с Вертихвостом-то моим? Не опасно?

- Как вам сказать? Всякое бывает. Случай серьезный. Но будем надеяться. Кобель он сильный, в теле.

- Да уж кобель-то, - вздыхал дед Василий, - говорить даже не приходится. Умница. Нет больше кобелей таких. И двор караулит, и огород, и чтобы там сблудить чего - боже упаси... Так ты наведайся еще, Спиридоныч, вдруг что, а ты все-таки как-никак - голова, в институте учился.

Горился дед Василий, заискивал перед ветеринаром, а на Марьевку тихо опускалась ночь. Печник Мекеша, вернувшись с шабашки, умывался над ведром, говорил жене, довольный собой:

- Наш-то, врач-то скотский, только что кобелю деда Василия клизму поставил. Ну стоило ли институт кончать, чтобы собакам клизмы ставить?