Читаем Верность онлайн бесплатно

В 1960 году Анне Броделе, известной латышской писательнице, исполнилось пятьдесят лет. Ее творческий путь начался в буржуазной Латвии 30-х годов. Вышедшая в переводе на русский язык повесть «Марта» воспроизводит обстановку тех лет, рассказывает о жизненном пути девушки-работницы, которую поиски справедливости приводят в революционное подполье.

У писательницы острое чувство современности. В ее произведениях — будь то стихи, пьесы, рассказы — всегда чувствуется присутствие автора, который активно вмешивается в жизнь, умеет разглядеть в ней главное, ищет и находит правильные ответы на вопросы, выдвинутые действительностью.

В романе «Верность» писательница приводит нас в латышскую деревню после XX съезда КПСС, знакомит с мужественными, убежденными, страстными людьми. Герои Анны Броделе много и беззаветно трудятся, нежно любят, трогательно заботятся о детях — словом, живут полной и разнообразной жизнью наших современников.

Автобус мчался по белевшему в темноте большаку. Шоссе давно осталось позади, и теперь машину кидало на мелких ухабах. Мимо промелькнули вычерченные во мраке светлые полосы — березы на обочине дороги. Затем — опять глубокая, непроглядная тьма и монотонный гул мотора.

В автобусе было тихо. Пассажиры дремали. Только одна Инга сидела прямо и время от времени смотрела в окно, пытаясь разглядеть незнакомую местность. От долгой однообразной тряски Инга очень устала, но вздремнуть никак не могла. Сосед Инги — полный пожилой дядя — спросонья все приваливался к ее плечу, а она все отталкивала его. Наконец Инга рассердилась и ткнула его в бок. Сосед встрепенулся, огляделся ничего не понимающими, несчастными глазами, что-то пробормотал, затем, глубоко вздохнув, съежился и снова уснул и лишь время от времени шевелил узловатыми пальцами на коленях.

Дзынь-дзынь-дзынь, — дребезжало стекло автобуса.

Вдруг машина, словно споткнувшись, резко затормозила, и пассажиров швырнуло вперед.

В автобусе поднялся переполох.

— Что такое? Что такое? — испугалась сидевшая впереди Инги закутанная в толстый платок женщина с белым узлом на коленях.

— Чего едет, точно слепой? Так недолго все зубы вышибить, — возмутился маленький человечек, натягивая на глаза поношенную шляпу и сердито поглядывая на кабину водителя.

Шофер вылез и склонился над правым передним колесом. Пассажиры вопросительно смотрели на него — долго ли простоят тут?

— Шину сменить надо, — объявила кондукторша, забираясь в автобус и внося с собой волну свежего, пахучего ночного воздуха.

— A-а, только шину… Слава богу! А я думала, невесть что случилось, — успокоилась женщина в платке.

Все начали потягиваться, заговорили. Сосед Инги громко и сладко зевнул.

— Эх, поспал я, стало быть, — сказал он. — Не знаете, где мы? Это Клавский бор или нет?

— Я тут впервые, — ответила Инга, встала и вышла из автобуса.

И вдруг она словно окунулась в океан безмолвия, — тишина была до того глубокой, что звенело в ушах. Пахло травой, деревьями и какими-то цветами. Впереди, по обе стороны дороги, чернел лес. Тишина. Тишина. Кругом ни звука: ни кузнечика, ни птицы, ни собаки — ни души. И нигде ни луча света. Лишь над лесом медленно высовывался из облаков белый серп молодого месяца, озаряя неярким светом вершины стройных елей, почти сливавшихся с темным небом. Сонные, загадочные и величественные, они молча стояли под бледно светившимся в облаках кругом.

— Черт бы побрал эту дорогу! — сказал Инге сидевший на корточках шофер. — Третьего дня тоже баллон спустил.

— Отчего это? — спросила Инга, стараясь разглядеть в темноте, что делает водитель.

— Вы что, не видите? Пешеходная дорога первого разряда. В колеях полно гвоздей от подков.

— До Таурене еще далеко? — спросила Инга.

— Километров тридцать будет. Вам до конца?

— Даже дальше. Еще километров десять на лошади ехать.

— Значит, к черту на кулички, — заключил шофер, с шумом кинув на землю снятый баллон. — В гости едете?

— Не совсем, — ответила Инга и отвернулась. Ей не хотелось пускаться в разъяснения. Она отошла от автобуса, остановилась на краю канавы и глубоко-глубоко вдохнула темный, насыщенный запахами трав и листьев воздух.

А на востоке, над лесом, уже светлела едва заметная блекло-зеленая полоска. Наступал новый день.

У дверцы автобуса Инга в темноте наткнулась на какого-то пассажира и ушибла лоб.

— Потише, потише, — проговорил молодой мужской голос. — Не надо так мчаться в темноте!

— Не надо в темноте на дороге стоять! — сердито отозвалась Инга, потирая лоб, и вошла в машину.

Вскоре автобус тронулся.

Когда прибыли на конечную остановку, ночь уже стала палевой. Дверца автобуса распахнулась, и хмурые, заспанные пассажиры, таща узлы, корзины и чемоданы, толкая друг друга, вылезли из машины.

Инга поставила вещи на землю и огляделась вокруг. Она надеялась, что к ее приезду уже рассветет и что она сразу выяснит, в какую сторону ей идти. Но маленький чужой городок, плотно укрытый ночными тенями, еще спал глубоким сном. Смутно выделялись в потемках силуэты ближних домов, перед Ингой стоял столб, на котором белела какая-то афиша или газета. Вот и сиди теперь на улице и жди, пока городок соизволит проснуться! Было бы хоть где посидеть.

Где-то рядом раздался знакомый голос. Это того человека, на которого она наткнулась около автобуса.

— Доброе утро, Смилдзинь! Значит, приехал все же! А я уже беспокоился, как же узлы свои домой доставлю, если тебя не будет.

Из темноты отозвался, по голосу видно, старик:

— Как же не приехать, коли надо? Уж больше часа дежурю тут.

— Где у тебя повозка — здесь? — спросил молодой голос. Мимо Инги, таща что-то тяжелое, прошли двое.

Видя, что все расходятся и что она остается совершенно одна, Инга, немного поколебавшись, торопливо спросила:

— Скажите, пожалуйста, вы случайно не знаете, как мне попасть в Силмалу?

Мужчины остановились, и молодой удивленно спросил:

— В Силмалу?

— Да… это такое село… километрах в десяти отсюда, — объяснила Инга.

Молодой усмехнулся:

— Правильно, есть такое.

А старый заключил вопросом:

— Куда же оно денется?

Заржала лошадь. Они положили узлы на повозку.

Затем молодой вернулся к Инге и как-то недоверчиво спросил:

— Значит, вам в Силмалу?

— Ну конечно, — нетерпеливо отозвалась Инга.

— Тогда идемте, если не боитесь — отвезем, — коротко сказал молодой.

Инга, долго не раздумывая, взяла вещи и пошла к повозке.

— Вещички свои вы вот сюда положите, — старичок взял из ее рук чемодан и запихнул его куда-то. — А сами в бричку забирайтесь. Поехали!

Они уселись втроем, Инга посередине. Было тесно и неудобно, Инга чувствовала себя неловко и даже пожалела, что согласилась ехать.

— Но, Сивка, но! Поехали!

Повозка тронулась с места и затряслась по неровной мостовой. Колеса загрохотали в утренней тишине, грохот их гулко ударялся о стены домов и закрытые ставни. Инге казалось, что сейчас все жители городка проснутся и, обозленные, выбегут на улицу. Но повозка, продолжая грохотать, свернула куда-то налево и неожиданно тихо покатилась по мягкой песчаной дороге.

— Вам неудобно? — спросил молодой.

Инга почувствовала, что он старается отодвинуться.

— Нет, мне хорошо, — поспешила ответить она.

— Да чем девушке плохо — между двумя кавалерами сидит, — пошутил старичок.

Короткое время раздавалось только громыханье повозки, затем молодой опять заговорил:

— На какой хутор едете?

— Не знаю, — протянула Инга. — Видите… я туда на работу еду.

— На работу?!

— Да… на работу! — повторила Инга почти с вызовом.

— В сельсовет? — спросил молодой.

— В библиотеку.

— В таком случае, будем знакомы — Юрис Бейка… Председатель колхоза «Силмала», — он протянул Инге руку.

Председатель?! Такой мальчишка? Хвастает! Инга молча подала руку и сказала:

— Ингрида Лауре. — В голосе ее прозвучало недоверие.

Утренняя заря охватила уже весь небосклон, на обочинах дороги отчетливо вырисовывались деревья и кусты. Над низиной тянулось бледное туманное облачко. Из густого куста вдруг метнулся темный клубок и исчез в хлебах по другую сторону дороги.

— Глянь, косой улепетывает! — воскликнул старик.

Инга украдкой пыталась разглядеть младшего спутника. В сумерках она различала продолговатое лицо и темные глаза под кепкой. Нет, для председателя ты, конечно, молод!

А Юрис, уловив Ингин взгляд, серьезно сказал:

— Я, правда, тут председателем только первый год… вернее — несколько месяцев.

— А мне показалось, что вы шутите, — пробормотала Инга.

Вот-вот над лесом должен был явиться краешек солнца. Они ехали мимо поросших кустами и белыми березами склонов, мимо лугов, где на пестрых цветах и сочной траве сверкала тяжелая серебряная роса. Из темно-зеленой ржи выпорхнула какая-то серая птица. Вдруг за песчаным пригорком с несколькими сосенками, точно иззелена-багряная, наполненная до краев чаша, засверкало озерко. А за ним на другом берегу загадочной, темно-темно-зеленой стеной встал ельник.

— Как тут красиво! — вырвалось у Инги.

— Здесь начинаются наши владения, — сказал председатель. — Кстати, в этой лужице много рыбы.

Они въехали в густой еловый лес, и их обдало сырым, острым запахом мха. Под густыми ветвями еще царила тьма.

Так вот она, твоя далекая, чужая сторона, из-за которой ты так долго ломала себе голову, не зная, как поступить. Ведь такие вопросы сразу не решаются. То тебя окрыляли воодушевление и твердая решимость, то одолевали скептические мысли: а что, если окажется слишком трудно и ты не выдержишь одиночества сельской глуши, вдали от привычного города, а что, если начнешь жалеть? Человека, конечно, не привяжешь — в любое время он может уложить чемодан и вернуться туда, откуда приехал. Но все ведь зависит от характера. У иной девушки, пускай ей только двадцать лет, уже развито сознание долга и то, что называют чувством собственного достоинства. И для нее было бы немыслимо через месяц или два снова потащиться с вещами на автобус, со сконфуженной улыбкой позвонить у дверей рижской квартиры и сказать удивленной матери:

— Ну, вот я опять дома… вы все-таки оказались правы — не выдержала.

Почти то же самое пришлось бы повторить и в комитете комсомола.

О нет, это было бы не похоже на тебя, Инга! Ты лучше посмотри, какие могучие ели вздымаются по обе стороны дороги. Смотри, вот вдали перед тобой уже занимается заря — значит, лес скоро кончится. И разве это не чудесно, что вот-вот перед твоими глазами откроется совсем новый, еще невиданный пейзаж, и ты еще не знаешь — будет ли это холм или долина, густое ржаное поле или цветущий луг, или, может быть, опять маленькое иззелена-багряное озеро? Лужица…

Но где ты все же остановишься? Гостиницы ведь там нет. И ни одного знакомого. Может, и не всегда хорошо поступать по-своему, может, иногда лучше послушать мать и отца, когда они советуют: «Сперва съезди и осмотрись, а уж тогда решишь». Но на то человек и молод, чтобы ответить: «Чего мне осматриваться? Я решила — и еду!»

И вдруг лес кончился. Только что показавшееся солнце затопило весь мир сверкающим светом. Свет этот обнимает, ласкает и греет, сердце захлестывает теплая волна, — ты не знаешь отчего: то ли от жизнерадостности, которая пронизывает тебя, то ли просто оттого, что ты молода.

Инга! Или, может, ты чувствуешь, что это правильно и хорошо, что ты сейчас на опушке темно-зеленого елового бора, в котором только начинает легко шуметь утренний ветер, просыпаются птицы и на ветках сверкает обильная роса? Может, именно там, в этой серой кучке домов на пригорке, вокруг которого простираются поля, ты и найдешь свое место?

Да, так непременно будет, так должно быть. Выше голову, Инга, ты приехала домой!

За поворотом дороги молодой председатель остановил лошадь и махнул рукой в сторону окруженного густыми деревьями дома из красного кирпича:

— Сельский Дом культуры… Там и ваша библиотека.

Инга засуетилась:

— Большое спасибо, что подвезли, — и, собираясь слезать, протянула председателю руку.

— Погодите, — остановил ее тот. — Как ты думаешь, Смилдзинь, если мы девушку подвезли, так не должны ли и жилье ей подыскать?

— Вот не знаю, это уж посложней, — проворчал старик.

— Надо бы где-нибудь поблизости, — продолжал Бейка, что-то обдумывая. — Сермулисы не согласятся — не такие они люди… Можно было бы в «Апшукалнах», но мне не хочется, не понравится вам… Погоди, погоди, может, попробовать… Послушай, Смилдзинь, поворачивай к Себрисам!

— Но! — воскликнул Смилдзинь, дернув вожжи, и лошадь свернула налево, на узенькую дорогу, по одну сторону которой тянулось заросшее сорняками овсяное поле, а по другую — залежь, пестревшая белыми и желтыми ромашками.

Дорога взбежала по пологому пригорку, и за ольшаником показался небольшой крестьянский двор. Маленький серый жилой дом, две — еще меньшие — хозяйственные постройки, фруктовый садик перед домом, с восточной стороны — цветочные клумбы. Инге было очень неловко. Навязываться людям…

В доме уже не спали. Навстречу им вышел человек средних лет — сухощавый, очень загорелый, в синей выцветшей рубашке и резиновых сапогах.

— A-а, стало быть, вернулись наши горожане! — воскликнул он, подавая руку председателю. — Ну, как?

— Знаешь, прежде всего вот какое дело, — перебил его председатель. — Видишь ли, приехала новая библиотекарша… познакомься!

Инга шагнула вперед и сунула руку в неторопливо протянутую жесткую ладонь. Мужчина пристально и, как ей показалось, даже недоверчиво посмотрел на нее.

— Себрис, — сказал он.

— Короче говоря: человеку нужна комната, — сказал председатель.

В это время из дома выбежала белокурая девочка-подросток с веселыми глазами и слегка вздернутым носиком.

— Доброе утро, — сдержанно поздоровалась она, с любопытством разглядывая Ингу из-за плеча Себриса.

Себрис провел рукой по подбородку.

— Гм, — протянул он, — об этом надо с Марией поговорить. Дочка, — повернулся он к девочке, — позови мать.

Девочка перебежала двор и исчезла в какой-то двери.

Во двор вышла женщина с ведром только что надоенного молока.

— Доброе утро! — еще издали поздоровалась она и свернула к колодцу, чтобы вымыть руки, потом вытерла их о передник и подошла.

— Незнакомая гостья, — сказала хозяйка, приветливо глядя на Ингу.

— Им, видишь, квартира нужна, — объяснил Себрис. — Я-то не знаю, а ты как думаешь, Мария?