Читаем Вернись домой, Халиль онлайн бесплатно

День уже рассеялся, солнце клонилось к закату, а далеко-далеко на западе виднелась россыпь темных, нежных облаков, словно небрежно набросанных карандашом над линией горизонта. В разрывах этих облаков небо окрасилось сумеречным цветом.

Я задумчиво смотрела на закат и внезапно услышала его голос:

— Небеса испачканы пятнами крови.

— Нет, Халиль, это не кровь, ведь кровь не попадает на небеса, только души могут воспарять к небесам.

— Значит, души попадали туда истекающие кровью, — ответил он, и вновь погрузился в свое молчание.

Я тоже замолчала. Замолчала из-за растерянности. Вдруг я обратила внимание на то, что он заговорил, и что я назвала его по имени. Как я его угадала — не знаю. Затем в уме пролетела странная мысль: то, что он говорил, он говорил не мне и не сейчас. Кому он это говорил и когда это было — тоже не знала.

Собственно говоря, я о нем не знала ничего. Я его видела всего один раз, и лишь на несколько секунд, на экране телевизора: Он сидел на руинах одного из домов, обхватив голову руками, и смотрел вниз. Он молчал, сохраняя свою неподвижность, не реагировал на снимающую его камеру, которая быстро обошла его.

Тогда мне показалось, что он в отчаянии и желает смерти.

«Но разве тяжело умереть там, где смерть властвует повсюду?» — Он уже исчез с экрана, а вопрос продолжал звучать в моей голове.

Но однажды, когда я подумала, что забыла о нем, Халиль ответил мне на этот вопрос. Он убрал руки от головы, поднял ее, открыл глаза, будто с силой, превосходящей его волю, и посмотрел на меня. Он говорил:

— Меня смерть постоянно обходила. И вот я спасся от нее в очередной раз! Так было на протяжении всех двадцати лет, благодаря каким-то неведомым силам, когда я не раз оставался в живых. Казалось, будто смерть намеренно допускает ошибку в отношении меня, словно в моей жизни присутствует некое удивительное предопределение, которое упорно борется за мое спасение всякий раз, когда меня ждет верная гибель. Несмотря на то, что я никогда не ведал, благодарить ли мне это предопределение или отрекаться от его милости, поскольку жизнь, которую я получил, с самого начала часто казалась мне куда более жестокой и дикой, чем смерть, — несмотря на это, я давно уже терпеливо ждал знакомства с концом, к которому меня неизбежно приведет предопределение.

Теперь же я дошел до конца, где все погибли. Я один остался в живых. Почему? Не понимаю!

Халиль замолчал, не прекращая смотреть на меня. Однако я продолжала слышать его голос, истекающий из молчания. Он рассказывал мне свою историю:

Я приехал сюда, потому что больше не в силах был переносить тяготы чужбины и горькое одиночество. Я появился здесь недели две назад, в знойный день, когда нещадно палило солнце.

Нам пришлось долго стоять и ждать на границе возле израильского военного блокпоста. При мне была небольшая сумка, в которую я уложил все свои вещи. Когда солдат стал обыскивать ее, я уже подумал, что он непременно обратит внимание на платок, поскольку это был единственный предмет женского туалета среди моих мужских вещей. Это был платок моей мамы. Я носил его с собой и хранил, уступив желанию моей тетушки Джамили, поскольку, умирая, она завещала мне хранить его, при этом она плакала и утирала им свои слезы. Я знал, что она плачет не затем, чтобы я пожалел ее или чтобы добиться от меня обещаний, а потому что она постоянно плакала. Плакала не только по серьезным поводам, но и по пустякам, и если другие находили свое счастье в смехе и веселье, то тетушка моя обретала счастье в скорби и рыдании.

Я обещал ей хранить платок. «Только ради нее», — сказал я в душе, потому что не люблю хранить вещи, особенно если не знаю, что с ними делать.

Однако едва только я увидел, что солдат берет в руки платок, как почувствовал, что в душе у меня что-то дрогнуло. Казалось, будто солдат хватает руками мою мать. Мне с большим трудом удалось сдержаться и сохранить спокойствие. Я говорил себе, что это — всего лишь платок, к тому же прошли годы, и он уже не хранит запах моей матери, и та единственная нить, что связывает платок с моей матерью, — игра воображения. Несмотря на это, меня по-прежнему била дрожь. Еще немного — и я бы выхватил платок из его рук, но как раз в это мгновение он отбросил его в сторону и занялся бумагами, которые достал со дна сумки.

Я все еще не мог оправиться от волнения. В моей сумке не было ничего такого, что могло бы подпадать под описание недозволенных вещей. Солдат понимал это, но еще долгое время без всякой цели продолжал забавляться моими вещами. Потом он с пренебрежением принялся перелистывать мои бумаги. Было ясно, что он и не думал читать их. Просто ему хотелось доказать мне, что он может дать себе полную свободу по отношению не только к моим вещам, ко мне самому и моему существованию, но и к самым интимным подробностям моей личной жизни, а может быть, и к моему душевному миру. Он стал зачитывать некоторые фразы на ломаном арабском, к тому же с издевкой.

Я был не в силах смолчать, бросился к нему и выхватил бумаги у него из рук. Он посмотрел на меня стеклянными, широко раскрытыми глазами, словно хотел пугнуть меня своим взглядом еще до того, как пугнет автоматом. Это был парень лет двадцати. Его переполняла злоба. Нас разделяла вражда. Я сознавал, что сила на его стороне, и он волен сделать со мной всё, что ему вздумается, но мне было ничуть не страшно. Мне не за что было опасаться, ведь мою жизнь наполняли только тяготы одиночества и чужбины. Я положил бумаги в сумку и отошел в сторону.

Мы остались впятером — я, еще три пассажира машины и ее водитель. Мы стоим на солнцепеке, ничего не делаем, только ждем. Пограничники уже обыскали нас, переворошили наши вещи, обыскали всю машину, не оставив без внимания ни единой мелочи. Один из них, с длинной челкой, в черных очках, собрал наши документы после того, как задал нам ряд вопросов тоном, в котором сквозило пренебрежение. Потом он ушел, его долго не было, и мы стояли несколько часов. Пот струился по моему телу, тек по лицу. Раскаленный воздух превращал дыхание в процедуру еще более мучительную, чем сама жизнь.

Я подошел к водителю, который сидел на корточках, прикрыв голову от солнца газетой, и курил.

— Почему они держат нас здесь так долго? — спросил я его.

— Чтобы унизить нас, — ответил он, не глядя на меня и не выказывая никакого переживания.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня одним глазом, прищурив другой, и спросил:

— Ты впервые оказался здесь?

— Да, — ответил я.

Он покачал головой, не проронив ни слова, вновь закурил и, прищурившись, устремил взгляд в пустоту.

Так как я с трудом получил разрешение на въезд, я подумал, что, возможно, все дело во мне. Однако водитель, опираясь на свой богатый опыт в отношениях с ними, исключил эту возможность и проговорил:

— Если бы у них были какие-нибудь подозрения относительно тебя, они вызвали бы тебя и допросили, а потом приняли бы какое-то решение по твоему делу.

Потом он тихим голосом стал предостерегать меня:

— Важно, чтобы ты сохранял спокойствие и не проявлял недовольства.

У меня и в мыслях не было проявлять какое-то недовольство, и все же я задал ему вопрос:

— Почему?

— Потому что иначе они будут держать нас здесь еще дольше.

Я огляделся. По ту сторону пропускного моста выстроились в ряд машины, чья очередь еще не подошла. Время от времени из них доносился детский плач.

Я обратил внимание на девушку, которая стояла, держа свою легкую сумку над головой, защищаясь ею от солнца, и со скучающим видом чертила ногой круги на песке. Мне очень хотелось подойти к ней и поговорить, но у меня недоставало смелости сделать это. В действительности, даже если бы мне представилась возможность заговорить с нею, я не знал бы, что я ей скажу. Дело в том, что мне хотелось не столько поговорить с нею, сколько еще раз заглянуть в ее глаза.

Когда мы ехали к мосту, она сидела в машине рядом со мной на заднем сидении. Я молчал и смотрел на дорогу. Потом я попросил ее опустить полностью оконное стекло. Она не расслышала моих слов, вопросительно посмотрела на меня, желая узнать, чего я хочу. Она была совсем рядом со мной, и я рассмотрел ее глаза вблизи: они были карие. Не знаю, почему карие глаза кажутся мне печальными. Когда я представляю себе глаза моих ушедших из жизни близких — глаза моей матери и отца, глаза моих братьев и сестры, — они, в моем представлении, карие.

Девушка была рядом, она посмотрела на меня своими карими глазами, и я сразу ощутил какую-то непонятную тоску по ним.

Прежде со мной такого не бывало. Я никогда не думал, что тоска так просто может мучить человека: разве можно тосковать по незнакомому человеку, не зная ничего о нем? Тосковать лишь потому, что глаза твои встретились с его глазами на краткий миг.

Неожиданно девушка привлекла к себе внимание других. Она принесла ящик, брошенный под деревом, и поставила его недалеко от нас. Но сесть на него не успела, к ней подошел солдат и спросил ее язвительно, с насмешкой и в то же время с осуждением:

— Может быть, тебе принести стул?

— Почему бы и нет? — задорно ответила она, что было неожиданностью для всех.

«Вот именно, — подумал я, — почему бы ему и не принести стул».

В этот миг солдат ткнул ее прикладом автомата и выпалил ей в лицо:

— Ах ты, наглая тварь!

— Убери от меня свои грязные руки! — гневно крикнула девушка.

От повторного толчка она упала. Солдат поднял ящик и с силой бросил его на землю. Ящик рассыпался вдребезги. Поднялось облако пыли, которое окутало израильтянина.

Другие солдаты безучастно наблюдали эту сцену. Прочие пассажиры хранили молчание, не выражая своего отношения к происходящему.

Я решил вступиться за девушку. Вскочивший водитель тут же преградил мне дорогу и тихо проговорил:

— Если ты не будешь вмешиваться, они не станут держать нас, и мы благополучно пересечем границу. Если же вмешаешься — Бог знает, чем всё закончится!

Несмотря на предупреждения, я подошел к девушке и протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но она сказала:

— Я сама могу встать.

Я отнес причину ее отказа на счет моего невмешательства в конфликт. Я не осмелился еще раз взглянуть ей в лицо. Я вернулся туда, где стоял, и вновь время потянулось в ожидании.

Взглянув на небо, я понял, что солнце не испускает тот благодатный свет, который награждает землю теплом — оно яростно пылает, и языки его пламени беспрестанно опаляют нас. И никуда от этого не денешься. Но еще больше, чем невыносимый жар солнца, меня мучил стыд, который я испытывал перед той девушкой, особенно потому, что после стычки с солдатом она продолжала оставаться в одиночестве. И пусть я не осмелился еще раз взглянуть на нее, но все же я почувствовал, что она опечалена.

Я прислонился к дереву и задумался. Вскоре я почувствовал волнение из-за тех мыслей, которые звучали в моей голове: я подумал, что стою на пороге встречи с моей бабушкой Сурайей, как будто только в тот миг я осознал, что ее существование есть правда. И свет этой правды светит всего в нескольких часах езды от меня, точно блеск далекой звезды, которая дрожит из-за тяжести тьмы, но не гаснет.

Мне казалось, что я не только встречусь с моей бабушкой, но и встречусь с самим собой. Я найду себя у нее после того, как провел много времени, которое не хочу назвать жизнью, чувствуя себя потерянным, словно имя, не имеющее содержания.

Я оглянулся и посмотрел на дорогу, которая привела меня сюда. Она изгибалась среди холмов и исчезала из моих глаз. Вдалеке она виделась тонкой нитью, которая обертывается вокруг горы, перед тем как исчезнуть за ней.

Я продолжал смотреть на дорогу, вспоминая, как она изгибалась в течение двух этих последних лет, качалась, словно висела в воздухе, а я со страхом старался держаться за нее, волнуясь, что она сбросит меня и я снова упаду в пропасть своего отчаяния.

Я вздохнул с облегчением — ведь скоро приеду. А мои глаза все так же смотрели вдаль — на ту лысую гору, которая казалась похожей на мою жизнь. Гора стояла, словно мертвая — уныло и неподвижно. Она тонула в желтом горящем свете солнца, и была открытой сухим, дующим со всех сторон, ветрам.

Через эту гору дорога пробивалась точно так же, как она однажды пробилась сквозь мои голые опалённые дни. Тогда я не ожидал, что она протянется передо мной и я пойду по ней.

Все началось в тот день, когда я возвращался домой с работы. Как только я оказался в переулках лагеря беженцев Сабра, где я родился и вырос, облик города, который так прочно удерживала моя память, вновь, как и бывало всякий раз, стал тускнеть, стираться и исчезать, словно город и всё, что жило за пределами лагеря — было плодом моего воображения, словно в действительности не существовало ничего, кроме Сабры и ее переулков.

Тот день ничем не отличался от других дней. Переулки лагеря оставались такими же, какими были всегда: узкими, грязными, наполненными воспоминаниями. Если человек остановится в одном из этих переулков и прислушается, то непременно услышит тихий шум. Шум, который, чем больше в него вслушиваешься, усиливается. Шум, который беспрестанно истекает из каждого угла и из каждой дыры.

Люди тут стараются не прислушиваться. Подобно лагерю они не меняются, и прозябают в той же бедноте, в том же отчаянии. Они наследуют скромные вещи, тяготы и печали. Из-за ерунды они приходят в ярость.

А по вечерам в переулках лагеря из открытых окон выливается тот же монотонный шум жизни: разговоры, ссоры, тяжелые дыхания людей, диалоги героев телевизионных сериалов, и иногда слышатся вздохи безнадежного влюбленного.

Люди в лагере до сих пор стараются проживать жизнь, не прислушиваясь к шуму, скрывающемуся в тишине, и стараясь не смотреть в пустоту, заминированную воспоминаниями, чтобы та не взорвалась.

А застаревший воздух в лагере тоже остается таким же, каким был — тяжелым и переполненным запахами: запахом гнили, запахом еды, которую ежедневно готовят, запахом сырости и устойчивым, никогда не испаряющимся запахом смерти.

И мухи там все так же живут и размножаются в том же мусоре, вдыхая те же запахи. Их беспрестанное жужжание наполняет пространство, заменяя собой биение сердца времени.

В тот самый день, проходя через переулок, я увидел мальчугана в рваной одежде, с растрепанными волосами. Он, босой, сидел на пороге, в тени, отбрасываемой стеной противоположного дома. Не обращая внимания на мух, которые летали вокруг него и садились на его лицо, ребенок равнодушно наблюдал, как ватага других таких же босых чумазых ребятишек гоняла спущенный мяч. Один мальчик ударил по мячу, но мяч упал на землю, а вместо него полетела его рваная резиновая сандалия, угодившая в женщину, которая как раз в этот момент вышла из дома, чтобы вылить на улицу ведро грязной воды. Женщина, пылая гневом, обрушилась на этого мальчугана с руганью и погналась за ним. Ребятишки бросились наутек, обгоняя друг друга. Мухи слетели с лица сидящего мальчика, но уже через миг вернулись обратно.