Читаем Вера онлайн бесплатно
В тот день, когда наладчика Вальку Ефремова исключали из комсомола, дождь вконец расквасил улицы нашей слободки.
После собрания в низкой, задымленной комнате комитета комсомола фабрики остался только Федя Усин, секретарь комитета.
За окнами сгущались мокрые сумерки. Федя сидел на продавленном, с выпирающими пружинами диване и думал о том, как тяжело все-таки быть секретарем и исключать из комсомола своего старого друга.
Весной Вальку выбрали в комитет и дали ему физкультурно-массовый сектор. Он был сильным, ловким парнем, знал самбо и здорово бегал.
Во время соревнований он проявлял громадную активность, зажигал других и вел всех за собой. Когда проходила горячка борьбы, Валька становился унылым и томился, сам не зная отчего. Он давно порывался уехать из слободки на Восточно-Сибирскую магистраль или к Тихому океану. Валька так и говорил: «Уеду на Тихий». Когда его выбрали, он загорелся и дал слово в две недели создать футбольную команду. Сам он во сне уже забивал мячи. Желающих оказалось, конечно, полно. А достать деньги на трусы, майки, бутсы? Вот тут-то и пошло. Все это тяжелое, сложное дело легло на Вальку. Комитет денег не имел. Фабком со скрипом дал третью часть. В магазине за бутсами стояли на очереди шесть команд. Валька надоел председателю фабкома и директору. Шли недели, денег не было. Очередь подошла, денег не хватило, и бутсы уплыли из-под носа. Валька прибежал в комитет, бросил на стол деньги и сказал, что отказывается руководить этим дурацким сектором.
Федя велел Вальке положить деньги в карман и продолжить борьбу за создание футбольной команды.
Валька ответил:
— Я все равно уезжаю, обойдетесь без меня.
Федя понимал, что сейчас Валька не возьмет деньги, а к завтрашнему дню остынет, одумается и будет продолжать борьбу за создание футбольной команды.
Но заместитель секретаря, скуластая Эра Панаева, сказала безо всяких раздумий своим окающим ярославским говорком:
— Ты ренегат, Валентин. Последний ты ренегат, товарищ Ефремов!
Валька побелел, стал открывать и закрывать «молнию» своей вельветовой куртки. Это был плохой признак.
Эра пригрозила:
— Учти: мы без тебя обойдемся! А вот ты без нас совсем запутаешься.
— А, сдались вы мне! — крикнул Валька. — Нашлись вожди!
— Брось, Валя! Не позорься! — попробовал Федя урезонить Вальку по-дружески.
— Я уеду! — с вызовом, упрямо повторил Валька.
— Без выговора ты не уедешь! — озлился Федя. Он очень устал за последние три дня, и у него уже не было желания уговаривать, воспитывать. — А то и без билета поедешь!
— Угрожаете? Ну и черт с вами! А мне все разно! Вот!
Валька вдруг выхватил из нагрудного кармана пиджака комсомольский билет и положил его на стол. Все замолчали. Валька сделал головой какое-то ныряющее движение, точно хотел вылезти из пиджака, й схватил билет обратно. Потом он убежал.
На другой день его вызвали на заседание комитета. Он не пришел. Оказалось, он подал заявление об увольнении с работы.
Через неделю на комсомольском собрании цеха обсуждали Валькино дело. Он сидел с опущенной головой и за весь вечер не взглянул товарищам в глаза. Выступать он отказался. Мнения разделились; большинство было за выговор. Перед голосованием выступил худой, болезненный кочегар с черной косой челкой, запавшими глазами. Говорил он тихо, не сводя яростных глаз с опущенной курчавой Валькиной головы.
— Товарищи, я предлагаю обязательно исключить. Почему я предлагаю исключить?
Багровый моторист, который сидел рядом, ударил себя кулаком по коленям и закричал, возражая:
— Опять ты, Толька! Исключить всегда можно. Надо воспитать, воспита-ать!
Разом закричали все:
— Да он сознательней нас с тобой!
— Исключим — на всю жизнь запомнит!
— Нечего по головке гладить!
— Выговор, выговор!
В этот злой шум вошел и прекратил его тихий непреклонный голос кочегара:
— Почему, значит, исключить? Я объясню. Мы с Федей Усиным знаем Вальку давно, учились в одной школе пять лет. Я считаю, что Валька — очень способный человек. Он зверски сообразительный. Но ему все равно, с кем дружить, где жить, где работать, лишь бы ему, Вальке, было хорошо, легко и весело. Он любит жизнь, но ему наплевать на людей.
— Да чего ты! — закричал опять моторист. — Любит, не любит! Заладил. А ты-то вот любишь людей? Человека перевоспитывать надо!
Толя повысил голос:
— Он и футбольную команду для того создавал, чтобы самому прославиться!
— Врешь! — крикнул Валька и впервые поднял голову, но сразу же опустил ее снова.
— Ефремову давно наплевать на нашу фабрику, на наши заботы. Ему скучно и на работе и в комсомоле. Он уволился с работы, пора уволить его из комсомола!
Толя покачнулся и сел, все не спуская глаз с Вальки, точно держал его на мушке.
Теперь, после собрания, Федя сидел один и думал о том, как трудно все-таки быть секретарем и как хорошо было бы уйти на свою прежнюю работу в ремонтную мастерскую.
В комнате комитета стоял сплошной дым, здесь курили с утра до ночи, и все вещи, даже герань в углу, на тумбочке, пропитались дымом.
За окном, в домиках слободки, вспыхивали оранжевые огни, сгущая глухую синеву неба.
Феде больше всего на свете вдруг захотелось сейчас улечься на клеенчатый просиженный диван и уснуть под ритмичный родной гул станков. Но спать было некогда, следовало продумать план на завтра. Завтра надо было совместить три встречных общественных мероприятия: отправить в велопробег пятерых комсомольцев, причем один не имел велосипеда; провести воскресник на строительстве спорткомбината и встретить приезжающих на фабрику гостей — моряков с танкера «Саратов».
Федя встал, закурил, сказал себе, что это последняя папироса на сегодня, и стал соображать, как лучше совместить три встречных мероприятия.
В это время дверь чуть приоткрылась, и девичий голос спросил.
— Можно?
— Да.
Из-за двери послышался приглушенный спор.
— Пойдем, он один.
— Не пойду.
— Я говорю, никого...
— Да нет, иди ты, расскажи сама, — упрашивал тоненький, почти плачущий голос.
Федя подошел к двери и распахнул ее: в коридоре горел свет, и он узнал девушек. Прижавшись спиной к стене, со страхом глядела на него Вера.
Она училась вместе с Федей в школе, всегда была очень молчаливой. Руки она постоянно держала сцепленными перед грудью, так и на уроке отвечала. Была она высокая ростом, лицо круглое, всегда печальное.
Вторая, смуглая, курчавая, с острым цыганским лицом, была мало знакома Феде.
До того, как Федя раскрыл дверь, смуглая девушка, видимо, тянула Веру за руку. А как только появился Федя, она сунула голые загорелые руки в карманы сарафана и, притопывая ногой, зло смотрела на него, требуя своим взглядом: «Немедленно помогите, дело очень плохо!».
По растерянному, заплаканному лицу Веры и взволнованности смуглой девушки Федя сразу понял, что дело серьезное и «личного» характера, и поэтому заговорил просто, решительно и поприветливее:
— Заходите, заходите... Сюда всегда можно, в любое время, как в больницу.
Смуглая девушка взяла Веру под руку и повела ее было к двери, но Вера вдруг сказала властно:
— Ты не ходи, Лиля!
Лиля опять, скосив глаза, выразительно посмотрела на Федю и отступила.
Вера села на диван, Федя закурил еще одну «последнюю» папиросу и сказал:
— А вроде и не изменилась ты совсем, Вера. Какая была... тонкого сложения... и нисколько не поправилась что-то. И лицо, главное, такое же...
Говоря это, Федя прикидывал, что могло случиться с этой замкнутой, тихой Верой.
Он подошел к окну и раскрыл форточку. В комнату потек холодный воздух и ворвался отчаянный мальчишеский выкрик с улицы:
— Тумба, падай, ты убитый! Падай, Тумба!
Федя прикрыл форточку и попросил:
— Рассказывай, Вера.
— Он уезжает! — сказала Вера и заплакала.
— Кто?
— Ефремов! Валька! Уезжает! Он уедет завтра!
Вера согнулась, закрылась руками и повернулась в угол дивана. Чувствовалось, что ей так тяжело, что, не будь в комнате Феди, она закричала бы от горя.
— Значит, уезжает Валька! — сказал Федя горько и сел на диван рядом с Верой. — Он не должен уезжать!
— А он уезжает, уезжает в Сибирь! — с отчаянием воскликнула Вера. — Он уже билет купил. И уеде-ет!
— Так… А ты почему плачешь? Что у вас с ним? Давно вы с ним?
— Пять лет!
— Пять? Тебе же девятнадцать лет!
— Ну и что же! С седьмого класса!
— А далеко у вас дело зашло?
Вера, плача, кивнула головой.
Федя встал, отошел к столу.
— Так… А… скоро будет ребенок?
— Что? Какой ребенок? — со страхом спросила Вера, поднимая тоскующее, заплаканное лицо. — Какой ребенок?
— А разве нет?
— Нет, нет.
— Ну, а что же у вас произошло?
— Ничего.
— О чем вы с ним разговаривали в последний раз?
— Мы не разговаривали.
— Почему же ты плачешь? Может, он тебя оскорбил?
— Нет, он ничего мне не говорил, не оскорбил… Он ничего не знает.
— А как же ты говоришь: пять лет у вас?
— Да, пять лет я люблю его! И он не знает! — с гордостью, перестав плакать, воскликнула Вера. — О такой любви я даже в книгах не читала, такого никогда не было! — Она опять всхлипнула. — А он ничего не знает!
— Совсем ничего?
— Ничего не знает! А я все пять лет, с седьмого класса думаю только о нем, гляжу на него. Я в библиотеке беру те же книги, которые он читает. Он любит больше всего книги из библиотечки научной фантастики и приключений. Он хотел пойти в пограничное училище, но его освободили от армии по зрению… А на Восток он давно собирается уехать, чтобы электрифицировать всю Восточно-Сибирскую магистраль…
В комнате совсем стемнело. Федя стоял у стола и едва различал только белое пятно ее платья. Заполняя всю комнату, в темноте звенел и дрожал ее голос. И горячие, быстрые слова звучали, как стихи самой прекрасной в мире поэмы, не написанной еще людьми.
— Отец у Вали пропал без вести на фронте, он был разведчиком. А мать все еще ждет отца, и Валя тоже ждет… А теперь он уезжает на Восточно-Сибирскую магистраль, потому что ему здесь все знакомо и надоело. Он уже билет купил на завтра, на красноярский поезд, в семь сорок вечера.
— Значит, никто ничего не знает? — спросил Федя, с недовольством думая о том, что новое дело потребует много времени и что совсем трудно будет поэтому совместить три завтрашних встречных мероприятия.
— Знает только Лиля. — Вера указала рукой на дверь в коридор. — Но мне никто не может помочь! — Она снова заплакала.
— Я позову Лилю, можно? — спросил Федя.
Вера кивнула.
Лиля, как только вошла, сразу же села рядом с Верой и спросила:
— Ты все рассказала, Вера?
— Все.
— Ой, не ври, Верка! — воскликнула Лиля и повернулась к Феде. — Она говорила, что пробовала отравиться?
— А тебе какое дело? — вскрикнула Вера, вскакивая со своего места и порываясь к двери.
Лиля схватила ее за руки, обняла, удержала и, сама едва не плача, крикнула:
— Вот видишь, видишь она какая! Вбила себе в голову!..
— Вы не понимаете! Вы… если бы любили! — воскликнула Вера, вырываясь, отталкивая подругу.
Федя на всякий случай стал у двери, включил свет.
Вера дрожала, всхлипывала, Лиля обнимала ее и гладила по голове, по плечу и смотрела на Федю отчаянным взглядом, требующим помощи.
— Вера, ты брось это… Выбрось из головы совсем. Так нельзя, это не выход. Товарищи тебе помогут.
Федя замолчал, чувствуя, что сейчас очень легко заговорит готовыми формулами: «Не отрывайся от коллектива», «Комсомольская организация поможет», «Товарищи окажут на него воздействие» и т. д. Все это было верно. Но Вера работала хорошо, фотография ее была на доске почета, она не отрывалась от коллектива.
— Мне никто не может помочь! — тоскуя, повторила Вера.
— Ты почему еще в школе ничего не сказала ему? — спросил. Федя.
— Он всегда смеялся надо мной, называл меня «макароной».
— Ну, подумаешь! Меня тоже называли пожарной каланчой. Надо ему сказать! Давайте так. Я сейчас же пойду и поговорю с Валькой. Обо всем.
— Нет, нет, не надо! — возразила Вера.
— Тогда он уедет.
— Ладно, поговори. — Вера прижала стиснутые кулаки к груди, и ее затрясло от волнения.
— А завтра я вам все расскажу, — решил Федя.
— Нет, нет, сегодня, — попросила Вера.
Федя вышел из фабричной проходной и, скользя по размытой земле, не столько пошел, сколько поехал вниз по улице. Кажется, покропи дождь еще день, и домики слободки гурьбой съедут в Волгу, как по мылу.
Фабрика, похожая на замок своими старинными башнями с железными флажками, выходит на асфальт улицы Чернышевского, а слободка за спиной фабрики тонет в захолустных сумерках. По Чернышевской мчат троллейбусы, и вечерами слободские сады и нахлобученные крыши озаряют сверху фиолетовые вспышки.
Валька открыл дверь не сразу и спросил угрюмо:
— Чего еще?
— Я к тебе по делу, — пробормотал Федя.
— Заходи.
Федя прошел в комнату. Он сел на табуретку и стал с небывалым любопытством рассматривать Вальку. Чудно! Вот этого самого Вальку полюбили так, что хотят травиться. Валька на несколько секунд показался Феде каким-то совсем другим, новым человеком. Но все-таки стоит ли из-за него так уж убиваться? Вообще-то он красивый, сильный, но большеухий какой-то и сутулится.
— Где ваши? — спросил Федя.
— Дед на рыбалке, мать работает.
Федя оглядел комнату. На кровати лежал раскрытый чемодан, крышка подпола в кухне была открыта.
— Драпаешь?
— Отбываю.
— А в подполе зачем копался?
Валька достал из кармана пять тяжелых, вымазанных глиной монет.
— Клад доставал. Золотые. Пригодятся. От деда прятал.
Федя сильно почесал голову обеими руками и спросил:
— Слушай, ты Веру Сорокину знаешь?
— Ну?
— Ну… как ты к ней относишься?
— А что, нажаловалась, что ли?
— Нет. Как ты к ней относишься?
— Ну как? Хорошо.
— Очень хорошо или так… равнодушно?
— Слушай, говори, в чем дело…
— Ну, понимаешь… Они сегодня после собрания пришли ко мне с Лилькой Вахрамеевой… Верка начала плакать, как ненормальная.
— Да я ей ничего не делал!
— Она говорит, что жить без тебя не может. Влюбилась!
Валька покраснел.
— Врет, поди.
— Да нет… пять лет врать не будешь. Плачет жутко.
Валька сделал головой и шеей такое движение, точно старался вылезти из пиджака.
— Вот еще, не было печали!
— Плачет жутко, — повторил Федя.
Долго молчали.
— А знаешь что? — вдохновенно воскликнул Федя. — Может, и ты ее полюбишь? Ведь она прямо умрет от счастья! Да для нее все вокруг засверкает, как в сказке! А сейчас, ты понимаешь, работает она хорошо, на доске почета, от коллектива не отрывается, взносы аккуратно платит, а хочет отравиться! Для нее никакой радости нет в жизни, а ей всего девятнадцать лет. Ты только подумай: впереди пятьдесят, шестьдесят лет беспросветного, мучительного существования вдали от тебя. Слушай, не уезжай, поговори с ней. Останься для нее! Спаси, а?
— Я уже билет купил! — упрямо сказал Валька, чувствуя, что Федины слова действуют на него, и не желая подпадать под их действие.
— А на человека тебе наплевать?
— Хватит мне на мозги капать! — крикнул Валька. — «Спаси, спаси»! Что я, спасательная команда? Меня никто не спасает!
— Ну и поезжай к черту!
— И поеду!
— Валяй!
Федя вскочил, ринулся к выходу, но у самой двери пересилил себя, остановился.
— Что ей передать?
— А я почем знаю!
— Нет, ты отвечай.
— Ну, не знаю!
— Она ждет.
— Надо что-то придумать.
Федя вернулся обратно и сел к столу.
Долго молчали. Хрипло тикали на стене старые часы. На циферблате их нарисована голова кошки. Глаза у кошки бегают из стороны в сторону, уши тоже шевелятся.
