Читаем Веня (СИ) онлайн бесплатно

========== I. Начало. 1. Садко ==========

«кто услышит эту песню

тот покоя не найдет»

«пой, играй, для меня, музыкант…

рви мне сердце, играй

для меня»

Он был нелеп, как сама Нелепость. И даже имя у него было какое-то нелепое – Веня. И все звали его – за него: Пух.

Леша впервые не увидел его, а услышал – жуткий гогот с последних рядов, от которого половина курса вздрогнула и обернулась, а другая половина – только обернулась. Здоровенный парень ржал позади всех, как пылесос, и пидорил по столу ладонью, не исключено – сам с собой и собственной шутке. Тогда Леша подумал две вещи: ну и быдлище. И еще: этот чувак явно не только слишком много ржет, но и слишком много жрет.

Одни пироги, как выяснилось потом в столовке, когда они случайно совпали в бесконечной нестыкующей очереди, с шансом вот так совпасть – один, наверное, к миллиону. Веня слушал какое-то невзъебически штырящее его музло, и пластичный-эластичный, легко клубил на пол корпуса, как дым в застоявшемся воздухе.

- Пиццу, и с яйцом еще.

Голос у него был низкий и какой-то особенный. Наушники – большой вежливый мальчик – перед кассой сдернул. Ему выбили чек со сверхъестественной скоростью, и он высыпал в блюдце содержимое своей ладони-блюдца – ровную сумму с лишним рублем. Хоть лишним у него был не столько рубль, сколько килограммов пятнадцать.

Еще сильнее потом, Леша как-то предложил ему: ты бы, что ли, нажимал на овощи, - и Пух странным образом послушался, купил тушеной капусты. Но какое у него при этом было лицо. Скорбь, а не лицо. И ел он не столько без аппетита, сколько с подступом: Господи, прости.

Учился Веня как-то играючи, а точнее – нерегулярно. Ходил в универ через раз или даже через четыре, на парах, по большей части, проябывался, слушая плеер, а не препода, иногда точил что-нибудь, когда, в общем-то, все что-нибудь точили, и стряхивал крошки на пол. Леша свои крошки тоже на пол стряхивал.

На физре он выдыхался чуть быстрее других, бегая до красной рожи, впрочем, так бегали многие, особенно сильно дистрофические ребята, из них Толкашев один чего стоил, вечно выглядя так, словно его хватит удар.

И все равно, Веня – выделялся. Как слон на фоне пустыни. Было в нем что-то такое, что никуда не вписывалось. Не помещалось. И эта его особость ни хрена не была поэтичной, поэзию на Веню можно было разве что натянуть – с большим трудом и со страшным треском. И дело не в том, что он был какой-то особенно крупный или одиозный, просто здоровяк и добряк Пух больше походил на кита, которому надо жить в холодной глубине, а не среди людей. Среди людей он держался настолько открыто и просто, что это обескураживало окружающих, которые сразу решали: он попросту дурачок. Парадокс в том, что этим самым решением, они его – огромного – уменьшали. Больше других – уменьшал себя только сам Пух, все время над собой подхихикивая. От избитых шуточек типа: ой, я, кажется уже похудел. До каких-то дурацких заяв, типа той, какую он сделал, когда пришел с битой рожей на третью пару – кровь запеклась у него на губе и брови.

- Что это? – негромко спросила у Вени сильно с ним приятельствующая Кустова. Леша их слышал, потому что сидел лишь на ряд ниже.

- Да, фигня, проверял вчера, что у меня за начинка.

- Дурак какой-то. Тебя же могли инвалидом сделать.

- Да сразу и инвалидом. Инвалидом, боюсь, что я сам себя сделаю.

И засмеялся каким-то спокойным смехом.

Леше от тягомотной ожидательной скуки захотелось узнать, что же у него за начинка, но спросить было стремно. Хорошо Кустова вспомнила.

- И как, проверил?

- Ну.

- И с чем начинка?

Веня показал пальцем на застывшие бусины крови и прыснул:

- С повидлой.

Короче, этот парень был шумным, бестолковым и простым, как сибирский валенок, и еще каким-то… свободным, что ли, за версту чувствовалось, что он вороным конем ебал на все, что важно всем остальным. Слушал музло и в ус не дул. И Леша бы не заметил его, как и не замечал – только легким раздражением на чрезмерно выхлестывающуюся из парня жизнь, гром, разгильдяйство, ржач, все у него были шутки, юмор, смех, хоть как-то он подозрительно много звенел… – если бы однажды, по-настоящему, не услышал его. У Кустовой, где они собрались оставшейся частью курса отметить экватор. Через полтора часа глубокого опоздания явился и Веня, с бутылкой водки и желтым веником, вручил хозяйке оба предмета. Она с порога:

- А где гитара?

- Да ну, нах.

Ответил парень и пошел на кухню, там поприветствовал всех собравшихся коротким: здрасьте, - вытащил из полупустой чаши последнюю большую чипсину и отправил в рот немытыми лапами. Здорово, - посыпалось в ответ не из каждого рта.

Леша промолчал.

Медленно вечер зашел в тупик, все набухались и развалились кто – где, как будто вокруг костра. Кому-то пора было выходить на образовавшуюся арену – развлекать публику. Кустова достала со шкафа гитару и спела пару заморских композиций тонким-тонким ангельским голосочком. Потом предложила:

- Не желает ли кто-нибудь что-нибудь заебенить?

Лешу резануло это грубое слово, как всегда резало, если прелестные барышни изрекали вдруг громоподобные маты, как не хуй делать.

Помявшись для проформы, вызвался Митюлин, и дохлым, боящимся не попасть в ноты голосом слабал «выхода нет». Как ни странно, как только он прекратил – выход сразу же обозначился. Потом вышел Доротов – местный король богемы, демонстративно проигнорировав струны, водрузился к фоно, затянул бенефис на пяток однотипных каверов Орловой и «пятницы». Что-то в нем было, в этом Доротове. Дребезжащий голос, какая-то напыщенная сложность, угловатость. И, конечно, утрамбованный капитан Пафос внутри, что пер из него, как из пакета спальник.

Потом звезды кончились, и хозяйка салона принялась упрашивать Веню – поиграть. Парень вообще не рвался, хоть видно было, что ему как будто бы хочется, и впервые Леша увидел на этом вечно бесшабашном довольном простом лице – робость, детское и наивное смущение, Веня – отчаянно и мило застеснялся, и это стеснение ему безумно шло, вся припухлость его вдруг тоже стала какой-то детской, дикость: рослый здоровый мужик сделался каким-то трогательно маленьким.

Леша улыбнулся, не против воли, а по наитию.

Ему стало любопытно.

Наконец, Веня взял гитару и выдал:

- Одну.

Никто особо не собирался вслушиваться, народ продолжил тихонько трындеть, ничего от Пуха, кроме Кустовой, особенного не ожидая. И напрасно. Веня всех удивил. И, действительно, заебенил. Порвал струны и сам порвался. Голос у него был ясный, чистый, без выкрутасов, сильный и какой-то бесконечный. Не боясь быть смешным, он просто взял и вывернулся перед всеми, как на духу. И это был реальный пиздец. Леша прихуел и притих. Он был поражен. Более того – обомлел.

Песня у него была явно своя. От начала и до конца своя. И когда закончилась – еще какое-то время стояла почти неловкая тишина. Но никто не сказал музыканту восхищенно: чувааак! Никто не захлопал. Всем как будто бы стало жалко для него чего-то. Или просто дар речи пропал. У Леши – пропал. Он не мог понять, как после Вени кто-то (Недбайло) может касаться гитары и что-то блеять. У него бы руки отсохли. И было бы просто стыдно. Леше и так почему-то было стыдно. Веня как будто встал перед всеми, оказавшись выше на голову каждого в комнате. Он чуть-чуть только ждал чего-то, но не дождавшись, сразу же улыбнулся, почесал сбоку бритую голову, и заключил: вот, - тихонько положил гитару на свое место.

Леша думал: почему всякая беспонтовая чмомота вечно на понтах, как на транквилизаторах, а этот… может, ему понтов на Новый год подарить?

Кустова подсела к Вене, он был непривычно вымотан и серьезен, девица тепло обняла его и поцеловала в щеку. Тааак…

Леша в тот вечер ощутил странный укол, что это не он прежде Веню не замечал, а Веня сейчас напрочь не замечает его. И решил это дело исправить. Утром. Перед парами. Пух курил на крыльце. Все уже разошлись на занятия. Он один дымил в какой-то полусонной задумчивой мечтательности, перелистывая свои плейлисты в крошечной железяке.

- Привет. Как жизнь?

Сказал Леша Вене, и тот обернулся, нет ли у него кого за спиной, потом ткнул рукой со стиснутой зажигалкой в себя, типа: это ты мне? – и для верности уточнил:

- Это ты мне?

Леше захотелось стукнуть его в лоб за этот негордый жест и вопрос:

- Норм. А ты? Не тужишь?

Леша тужил. Но помотал головой.

Пух, не протягивая руки, обе были чем-то заняты, измазаны медом, наверное, просто сказал:

- Веня.

Блядь.

- Мы три года почти вместе учимся, Грушин. Я знаю.

- Лады.

- Леша.

- Матросов.

- Другое дело.

Не так уж они, наверное, и не замечали друг друга.

========== 2. Нормально ==========

«луна появилась и лезет настырно

все выше и выше

сейчас со всей мочи завою с тоски

никто не услышит»

По ходу выяснилось: чтобы подкатить к Вене – к Вене надо подкатывать. Не так-то просто свести дружбу с рубахой-парнем. Пух, несмотря ни на что, был замкнут, как изолированный провод.

Первую неделю, когда Веня все-таки не игнорил и пары тоже, они просто и коротко приветствовали друг друга на крыльце. Без рук. Привет-привет. Спустя дней восемь, диалог разросся.

- Сигаретой не угостишь?

- Угощу.

- Хераськи, кэптан? В честь какого это праздника?

- Дня рождения.

- Серьезно? Круто, поздравляю.

- Спасибо.

- Будь здоров, расти большой.

- Желаю счастья в личной жизни…

- Да, да. Типа того. За тебя.

И парень, наконец, затягивается. Сладкий шоколадный дым становится вдруг особенным и летит повсюду уже другим.

- Блин, такие они странные.

Веня смотрит на сигарету и ей усмехается.

- Приходи вечером.

Пух поднимает брови и тянет что-то недоуменно мычащее. Леша и сам в легком шоке. Куда приходить-то? А главное – зачем? Но слово не воробей, вылетело – не покормишь и не пристрелишь.

- Ладно.

Вдруг выдает через очень долго Веня.

Леша кивает.

- Запиши мой номер.

Парень достает из кармана перемотанный скотчем телефон с кнопками, больше похожий на выглаженное временем рубило из каменного века.

- А я-то думаю, почему не встретил тебя в очереди за семеркой.

- Какой?

- Забудь. Восемь, девять, два…

Один называет, другой нажимает, потом Леша вынимает свой телефон – с потрескавшимся черным льдом экрана. Пух улыбается.

- Кажется, я понял, в какой очереди мы никогда, наверное, не встретимся.

*

Около четырех Леша добирается до дома.

Дома – срач, и даже с устойчивым, выработанным годами иммунитетом, ему порой кажется, что он подхватит что-нибудь по-настоящему заразное. Мать орет на отца одними и теми же словами с тех пор, как он себя помнит, и снова-снова-снова орет – теми же самыми словами. Пиздец, заебало. Дашка выскакивает из комнаты в трусах и майке, с огромными короткими трубами розовых «бигудей», нашарашенных на голову, и разочарованно приветствует: а, это ты. Скрывается в комнате. Кот выходит к нему с такой рожей… Парень снимает ботинки, куртку, вздыхает, думая о тех, кто приходит домой, как домой. В чистоту, в пирог, блядь, в – милый, ты дома, ну, наконец-то, где же ты пропадал, с днем рожденья, родной. Последнее его немного смешит.

- Леша, - мать орет и на него тоже, - ты почему мусор не вынес? Я же тебя просила! Господи, почему в этом доме никто ничего не делает, и все приходится делать самой!

Мать тоже все заебало. А про мусор он тупо забыл.

- Я забыл, извини, мам.

- Да здесь вообще никто ничего не помнит и не слышит, когда я прошу что-нибудь сделать!

Ее крик чуть глушат стены на кухне.

- Дашка, коза, хоть бы посуду помыла!

Леша съябывает к себе, садится на кровать и думает: куда приходить-то? Его личный цирк-шапито в разгаре гастролей. Подумаешь, про мусор забыл, когда они опять забыли про его день рожденья.

- Леша, что за херня! Я же просила тебя никогда не курить в комнате!

- Дверь закрой!

- Козел тупой!

- Дверь закрой!

- Мама! Он опять курит в комнате – вонища на всю квартиру! Мне дышать нечем!

Он встает и закрывает дверь, выталкивая ее из комнаты, поворачивает замок на ручке.

Открывает окно. Смотрит вниз.

В машину садится чувак, хлопает дверью, заводит, прогревает, уезжает…

Звонок. Парень достает телефон, еле выколупав из сумки.

- Привет. Это Веня.

- Я понял.

- Вечер – это во сколько, и куда приходить? Мне надо еще тут кой-чего сделать.

- Ты занят? Так ладно, забей. Делай свои дела.

- Да нет, я успею. Просто уточнить хотел.

- Я не знаю, куда тебе приходить.

- Не знаю или не хочу?

- Не знаю.

- Приходи тогда ты ко мне. Так даже лучше.

- К тебе?

- Ну, а чего? Или у тебя друзья, так ты и друзей приводи.

- Нет.

- Нет, в смысле – друзей, или в смысле – ко мне.

- В смысле друзей.

- Ладно, тогда в восемь?

- А можно сейчас?

- Сейчас? Бля…

- Ну ладно, в восемь так в восемь, у тебя же дело какое-то, я и забыл уже.

- Да не, норм, давай. Давай щас. Щас так щас.

Веня называет адрес, смеется чуть-чуть, ему опять, наверное: «блин, такие они странные».

Леша выходит в коридор. Мать выключает у отца телик и снова орет на него. Дашка вся разодетая в пух и прах стирает косячные пятна туши с век обслюнявленной ватной палочкой и, одновременно, пиздит в телефон:

- Я и сама не понимаю, почему так рано? Какой-то детский утренник. Да не говори! Во-во.

Кот смотрит на нее с тумбочки.

Леша надевает ботинки, куртку, открывает дверь.

- Ты куда это опять собрался?

- Погулять.

- Мусор выброси.

Он подхватывает пакет с противными липкими лепестками завязки.

*

На самом деле он не спешит. Идет пешком. Навязался, блин, вроде как человеку…

Покупает в магазине пару бутылок шампанского, а хуй ли? Добредает до нужной улицы, до нужного дома, поднимается в нужный подъезд, на нужный этаж. Не звонит. Сразу. Мнется. Блядь.

Звонит.

Веня открывает не сразу, орет что-то в дверь, потом открывает – радостный:

- О, привет! А ты чего так долго? Да заходи уже, холодно. Ох, не фига себе, шампуня купил, ну так-то, наверное, все-таки день рожденья, а я тут тебе торт испек, если бы ты раньше пришел – не успел бы.

Веня большой и теплый, как само воплощение дома, встречает его, словно они сто лет друзья. Сразу хочется обнять его. Из какой-то нездоровой благодарности. Но Леша не обнимает, а подзаряжается от него – теплом и весельем.

На расстоянии.

Давно с ним такого не было.

- Бросай сюда.

*

Они, не особо пиздя, едят. Торт – какой-то ебучий шедевр. Просто абзац. Веня на Лешин шок при виде подарка просек и прояснил:

- Да я после девятого учился на повара. Че-т в прикол было. Вот. Не знал, что тебе подарить.

- Ну ты даешь.

Вот и все, что может выдавить Леша. И потом еще:

- Спасибо, честно говоря. Даже не знаю.

- А чего тут знать, отрезай.

Усмехается Пух.

Пух.

Легкий.

Веня, правда, много улыбается. Лишнего не болтает. Отвечает честно и просто на все. Ничего из себя не строит. Никем не пытается быть. Казаться. И немного волнуется. Это волнение чувствуется, но как-то неуловимо. Потом Леша встает помыть посуду. Почему-то. Хоть он ненавидит это дело до чертиков. Просто как-то все так легко и правильно.

Обманчиво.

И он обманывается.

Первый раз, когда Веня подходит, заслоняя почему-то собой полмира – темнота облепляет стены – протягивает руки, прорезая личное пространство насквозь, мягко вынимает из рук тарелку:

- Да ты что, ты же гость, оставь.