Читаем Ведьмин сын (СИ) онлайн бесплатно

***********************************************************************************************

Ведьмин сын

http://ficbook.net/readfic/1147522

***********************************************************************************************

Автор:Маниакальная_Шизофрения

Беты (редакторы): Ри Хайдел

Фэндом: Ориджиналы

Персонажи: Ведьмак и рыцарь

Рейтинг: NC-17

Жанры: Слэш (яой), Драма, Фэнтези

Предупреждения: Смерть персонажа, Насилие

Размер: Мини, 14 страниц

Кол-во частей: 4

Статус: закончен

Описание:

Вояка уже давно за ним увивался. То по малому: воды донести поможет, трав каких полезных принесет, пусть и с корнем выдранных, и с сорняками, зато с заботой собранных. Или вот дров на зиму заготовить поможет – весь день колол, к вечеру притомился, так ведьмак его еще долго теплым отваром на меду отпаивал, да сведенные мышцы натирал мазью лечебной. А после, в ночной темени, он подарил ему свой поцелуй. Робкий, но столь желанный…

Посвящение:

Ну ты понял.

Публикация на других ресурсах:

нигде. Иначе нашлю понос на ваши голвы.

Примечания автора:

Кто-то от меня этого хочет. Кто-то от меня это получит. С наилучшими пожеланиями

\прижала уши к голове и готовится к снайперскому пинку\

========== Гроздья калины ==========

Городская площадь обыденно шумела. И толку нет в описании происходящего: все банально как никогда. Уличные зазывалы, цокот конских копыт, людской гомон, стук молотка в кузне, скрип несмазанных тележных колес…

И среди всего этого опостылевшего уже всем горожанам гомона вряд ли кто-то услышит, как тихонько растираются в глиняной ступке коренья. Тонкие пальцы ловко обхватили пестик, удобно упирая его в середину ладони. Длинные ногти слегка пожелтели от соков целебных трав, с коими ежедневно возится ведьмак. А еще на тыльной стороне его ладони, почти у запястья, на каждой руке по шрамику. Издали можно сказать, что это ожог или еще что. И только самому ведьмаку известно было, каким трудом получены эти ранки. Благодаря им он может теперь ворожить. Даже вода, своевольная стихия, подчиняется ему, как не подчиняется никому другому.

Но только ведьмак клятву давал: никогда и никому вреда не причинять. И дар свой во имя жизни, а не во имя смерти оборачивать.

Потому и растирал теперь корень аконита, чтобы потом приготовить из него настойку от радикулита. А еще скоро осень – пора простуд среди детворы. А на этих непосед не запастись лечебными зельями: кому отвар подорожника, кому настойку на калине, кому почек еловых в чай заварить…

Его лавочка находится на окраине города, в двухэтажном деревянном домике, маленьком, ссохшемся от времени и зимних морозов. Но дорогу к ней знает каждый. И каждый за просто так не придет к ведьмаку. Опасались его. Только если хворь какая или вопрос. Или чтобы подарок сделать в благодарность за лечение.

Ведьмака в городе боялись, но уважали. Потому что знали: такие, как он, и порчу наведут, и сглаз снять могут, и детишек врачуют в озимую пору.

Пестик тихо скреб по дну ступки, гоняя туда-сюда уже порядком измельченный порошок из корня аконита.

- Симон! – довольно низкий голос. Не крик, скорее окрик. И ведьмак знал, кто пришел и в этот день по его душу.

- Чего тебе, горемычный? – ступка с пестиком отставлены на край заваленного сушеными травами стола и забыты, а сам юноша выглядывает из окна, опираясь на подоконник.

- И тебе здравствуй… – рядом с окошком стоял рослый мужчина, нервно теребя в руках охапку из налитых красным соком гроздьев калины.

- Зачем ягоду оборвал? Морозы еще не ударили, она горька и бесполезна… – ведьмак вздохнул и улыбнулся. Все равно, для него же оборвали. И все равно он эти гроздья поставит в одну из резных деревянных ваз на столике в спальне. Потому что красиво. Потому что для него Марк по чужим садам шкерился и гроздья обрывал.

Вояка уже давно за ним увивался. То по-малому: воды донести поможет, трав каких полезных принесет, пусть и с корнем выдранных, и с сорняками, зато с заботой собранных. Или вот дров на зиму заготовить поможет: весь день колол, к вечеру притомился, так ведьмак его еще долго теплым отваром на меду отпаивал, да сведенные мышцы натирал мазью лечебной. А после в ночной темени он подарил ему свой поцелуй, робкий, но столь желанный…

Марк его обнял тогда, долго стоял, уткнувшись носом в короткие русые волосы ведьмака, запах травяной вдыхал и все медлил, не хотел отпускать.

А потом все же ушел, чтобы к вечеру вновь прийти.

И сегодня пришел. Калины веник притащил, запасливый.

- Зато красивая ягода. И сок алый, словно твои уста, ведьмак… – улыбается широко и в глаза ведьмаковские смотрит, серые, колдовские, уставшие.

- Что ты ходишь вокруг меня лисом старым? Вот уже второй месяц как… – а сам взгляд потупил. Спрашивает, будто не знает, как и почему за ним человек столько времени ходит.

- Люб ты мне, вот и хожу. Чего ж тут неясного? – Марк смеется и проводит тыльной стороной ладони по загорелой коже юноши. Тот не отшатывается, лишь поднимает на него свои глаза и улыбается слегка печально.

- Грешно это: мужчине мужчину любить. Да и не могу я тебе страсть свою подарить… Дара лишусь.

- Не прошу я тебя ни о чем, кроме как чтоб позволил рядом с собой находиться, - он все так же ласкает его щеку рукой, нежно, наслаждаясь молодостью и теплотой.

- Так я и не гоню, - ведьмак отстранился, подошел к столу и вновь взял ступку с пестиком. А Марк вошел в лавку, звякнув приятно колокольчиком, висевшим на двери.

- Помочь тебе чем, Симон, отрада сердца моего? – ведьмак влюбился в него. Не столь давно, но крепко-накрепко. Но все же искал в себе силы не бросаться в омут страсти с головой, дорожа и честью своей, и даром магическим. Как иначе он мог бы людям помогать? Ведь травки-настои его без толики ворожбы и вполовину не так действенны.

А он ворожить может лишь покуда невинен. И никто не касался тела его, не опалял его любовной страстью.

Посему и мучился ведьмак в раздумьях. Как поступить в сложившейся ситуации?

Да и слава Марка до него дошла, что кутить тот любит и что мимо ни одной дамы симпатичной не пропустил, до юбок охоч уж больно. И все равно ведьмак не верил, что воин может столько времени за ним увиваться без глубоких и искренних чувств.

- Сам я себе помощник. Со всем справляюсь, - а пестик вновь скребет по донышку ступки, в пыль перетирая аконитов корень.

- Ну, быть может, в четыре руки оно быстрее будет? - воин обнял юношу за талию, едва касаясь, на шею длинную, лебединую, жарко выдохнул, от чего у ведьмака руки едва заметно дрогнули.

- Быть может, и будет. Вместо воина решил в знахари заделаться?

- А что мне? Или запретишь? Может я к тебе в ученики хочу?

- Сомневаюсь, что ученичество тебя столь привлекает…

- Ближе к тебе быть хочу, вот и набиваюсь.

- Так будь. Но будь самим собой, - ведьмак улыбнулся тонкими алыми губами. И улыбка была столь заразительной, что и Марк улыбнулся в ответ.

- А смогу ли с тобой остаться? Приютишь ли на зиму? Я должность в городе нашел себе, в доме даже деньги появятся…

- А почему не в замке жить хочешь?

- Там холодно и мерзко. И крысы по углам шарятся. А тут светло от одной твоей улыбки, ведьмак…

- Ты льстец, Марк. Не рви сердца моего, опасаюсь я того, чем все закончиться может… Но на зиму оставайся, коль так желаешь. В замке, поговаривают, и впрямь крыс немерено завелось. Видать, амбары с пшеном совсем загнили…

Воин вздохнул счастливо и осторожно, чтобы не вспугнуть, словно птицу певчую, поцеловал Симона в шею. А потом отстранился резко и, улыбнувшись, ушел.

Надо же пожитки свои перетащить в скромное ведьмино логово?

Комментарий к Гроздья калины

========== Брусника на снегу ==========

У замка крепкие стены. Каменные, выстоявшие не один штурм, нерушимые. И холодные. А еще от этих каменных стен разлетается эхом крик.

Женщина, привязанная к крюку под потолком, пытается уйти от мучений, но тщетно. Она висит на руках, так, что каждое движение отдается болью в ее вывихнутых плечах. А под ступнями разожжен небольшой костер. И некуда деваться ей от жара, из-за которого тонкая кожа ступней уже покрылась волдырями, наполненными прозрачной лимфой.

Она кричала, рыдала от боли и невозможности освободиться и избежать этих мук. А рядом с ней в черном балахоне с глубоким капюшоном стоял мужчина, сложив руки на груди, и ждал.

Когда несчастная все же признается в ведьмовстве. Ведь все сходится: и рыжие волосы, и зеленые глаза, и молва народная, и то, что на скот в деревне, где ведьма жила, мор напал.

Только женщина не признавалась, только плакала навзрыд, да молилась.

- Не имеешь права ты к Богу нашему, Христу, мольбы воздавать! Еретичка, ведьма ты! И дьяволопоклонница! – низкий голос заставил женщину вздрогнуть, и от этого еще больше боли причинила она сама себе.

- Снять ее! – тут же, едва он приказал, в просторную, полную черного дыма комнату, вошли двое мужчин, крепко сбитых и тоже одетых в черные балахоны. Лишь лица открыты были. Да и к чему закрывать-то их? Ведь вершат они благое дело, избавляют богопослушных людей от ереси и нечисти. Они герои, а не преступники какие.

Женщину, уже полубезумную, воющую на одной ноте, сняли с крюка и швырнули на каменный пол, от чего она вскрикнула и затихла.

- Она потеряла сознание, господин палач, - один из помощников подал голос, перед этим подойдя к несчастной и пощупав ее пульс под подбородком.

- Это ненадолго… Подтащите ее к ушату с водой…

Для женщины началась новая пытка. Новая боль и новый страх. Теперь ее макали головой в кадку с ледяной водой и держали там, пока она не начинала захлебываться. В кадке из мореного дуба всякая вода словно черный омут. И не видать в ней капель крови, как не видать в ней хоть тени надежды на то, что отпустят, на то, что жизнь сохранят.

Ведьма же.

Виновна.

Она кашляла, плевалась кровью, ее бы давно стошнило, но она не ела ничегошеньки уже несколько дней. Она дышала громко и жадно, наслаждаясь воздухом, которого так не хватало там, в ледяном черном омуте…

Она признавалась во всем, что бы у нее не спрашивали: и в том, что в полнолуние грешила с Дьяволом, целуя его под хвостом и поклоняясь ему, и в том, что из-за черноты своей души она наслала мор на скот своих соседей, и в том, что готовила зелья приворотные, и в том, что отравить всех горожан надумала… И даже в том, что крыс навела на городские амбары… Ее сорванный голос дрожал, разбитые губы едва шевелились, она жутко картавила, потому что парой ударов ей выбили почти все передние зубы, превратив десны в кровавое месиво.

Палач слушал все это, качал головой, поражаясь кощунству и вероотступничеству этой женщины, да записывал. А потом только кивнул. И несчастную утащили его помощники. На площадь внутри замка. Там уже давно, еще с самого утра, горожане собирали костер, на котором и будет гореть еретичка. Все грехи ей отпустит священник, а огонь очистит ее тело от скверны.

Да будет так…

Палач вздохнул и снял с себя балахон, потом, оправив жилетку и нижнюю рубаху, принялся в той же кадке, в какой только что топили ведьму, мыть руки. Потом вытер их об льняную тряпицу, что лежала рядом и, еще раз одернув одежду и накинув на себя теплый суконный, с меховой оторочкой плащ, отправился из замка прочь.

Смотреть, как женщину сжигают, он не хотел на этот раз. Он и так уже достаточно позабавился с ней. А на костре они все одинаковые. Верещат противно. И быстро задыхаются от дыма. А наблюдать, как шкворчит и жарится на собственном жиру человеческое мясо, Марку уже давно наскучило.

Люди уважают его и боятся. Не только потому, что он избавляет их от нечисти поганой, но еще и потому, что тот на короткой ноге с городским ведьмаком. Хотя за тем никаких грешков и не числится, но молва народная – есть молва. А язык, как известно, без костей.

***

Симон ждал воина до самой ночи. И боялся. Боялся стука его каблуков, боялся доброй улыбки, ласкового взгляда… Потому что ведьмака не обманешь. Он знал, что творится в городе. И знал, кто за этим стоит. И почему.

Но самое страшное, что заставляло юношу по ночам плакать навзрыд, терзая тощую перьевую подушку, было то, что он не мог разлюбить этого ужасного человека.

- Я дома, отрада сердца моего, - Марк снял с себя тяжелый плащ и встряхнул его: на черную ткань налипли мелкие снежинки. В этот год похолодало резко, а снега было много. Горожане еле успевали разгребать завалы после ночи, что образовывались на узких мощеных улочках и торговых шумных площадях.

Только детворе столько снега в радость.

- Я ждал тебя, Марк, - ведьмак улыбнулся своему горю и встал с лавки, что стояла у обеденного стола. - Ты голоден?

- Нет, родной… Хотя ты знаешь, что голоден. Всегда видя тебя, я, словно истощавший путник, жажду приникнуть к твоим сладким устам…

Ведьмак вновь улыбнулся мужчине и подошел к нему, обнял… А после прошептал на ухо:

- Если так жаждешь, то приходи в мою спальню сегодняшней ночью. Ради тебя отрекусь от дара своего… Ради тебя себя предам. Но приходи только, если поймешь, какое сокровище тебе вручат…

Воин усмехнулся и поцеловал Симона в лоб, а после обнял крепко-крепко. И начал беспорядочными поцелуями ласкать его щеки, нос и губы.

До спальни они так и не дошли. Ведьмак, все решивший для себя, поддался искушению и ответил на поцелуи со всей своей сокровенной страстью, со всем желанием. Он уповал на то, чтобы возлюбленный его одумался. Раскаялся бы в своих страшных деяниях. Хотя бы потому, что грешен сам. И не имеет он права судить тех, кого не знает.

Марк ласкался, нежил юношу, снимая с того домашнюю грубую рубаху, чтобы со всей страстью начать лобызать его длинную и чувствительную шею. Чтобы наутро на ней расцвели лиловым цветом постыдные засосы, которые придется прятать ведьмаку за шейным платком да высоким воротом рубахи.

До спальни все же не удосужились дойти. Просто смахнули все с обеденного стола, благо, пара деревянных мисок ни за что не разбилась бы. А сушеные травы… Да что им?

Тяжелое дыхание обоих полюбовников сливается в единый вздох. И кровь из закушенной не вовремя губы скатывается по точеному подбородку, по смуглой шее и оседает капелькой между незагорелых, бледных ключиц. Как брусника на снегу, поблескивает, алеет и вот-вот свернется – в доме, не смотря на натопленную печь, не так уж и тепло.

Марк нагибается и целует юношу в прокушенную губу, наслаждаясь терпким и соленым вкусом его крови, а потом медленно слизывает алый след. Оканчивает все смачным поцелуем между ключиц. Он чувствует, как часто и сильно бьется сердце юноши, он понимает, что этот путь ведет в никуда, но остановиться не в силах. Он и так пришел домой распаленный пытками. А такие вещи всегда возбуждали его. Не столько чужая боль, сколько возможность ее причинять, самому ее не испытывая никогда.