Читаем Ведьмин круг онлайн бесплатно

Алексей БИРГЕР

ВЕДЬМИН КРУГ

«Как из-за недостатка разума женщины ско­рее, чем мужчины, отступаются от веры, так и из-за своих необычайных аффектов и страстей они более рьяно ищут, выдумывают и выполняют свою месть с помощью чар или иными способа­ми, Нет поэтому ничего удивительного в том, что среди женщин так много ведьм...»

Я. Инститорис Шпенглер, «Молот ведьм»

Глава 1

- Совсем озверел, гад, - проговорил милиционер, разгля­дывая тело, лежавшее на мерзлой осенней земле.

- Кто озверел? - резко обернулся Высик.

Начальник местной милиции по случаю первых заморозков надел свою безразмерную шинель и теперь вылавливал в глу­боком кармане мятую пачку папирос.

- Тот, кто это сделал, - ответил милиционер, опасливо поежившись.

Запретные слова уже готовы были сорваться с его языка, и тогда ему не поздоровилось бы: Высик приходил в ярость при одном упоминании о том, о чем уже несколько месяцев шушу­калась у него за спиной вся округа.

- Да, тот, кто это сделал... - пробормотал Высик. - Это ж надо так... - Он покачал головой: - И много денег пропало?

- Вся месячная зарплата работников местной больницы.

- Какого...- не сдержался Высик. - Их бухгалтер ездил один?

- Привыкли, видно. У нас ведь все по-соседски, по-домаш­нему...

- Вот и накатаем телегу о нарушении правил безопасности, чтобы за это «по домашнему» им сорок раз икнулось!.. Увозите тело. Я буду у себя.

И Высик, круто повернувшись, подошел к врачу, который уже набрасывал огрызком карандаша черновик заключения смерти в отрывном блокнотике, чтобы потом переписать как полагается, в официальном и оформленном виде.

На самом деле «катать телегу» Высик не собирался. В том, что бухгалтер поехал один, был и его недогляд. Конечно, ин­кассаторов на их глушь не хватает, но можно было и милиционера в сопровождение выделить. Ссылки на то, что больница мол, не обращалась за охраной, наверху бы не приняли: ты - здешний начальник органов правопорядка, ты и есть всему го­лова, и в твои обязанности входит проследить, чтобы все, чему положено быть под охраной, под охраной и находилось.

Поэтому Высик предпочел бы замять неловкий вопросец об отсутствии охраны, а не раздувать его в скандал.

Да и, кроме всего прочего, Высик ни за что не стал бы под­ставлять врача, кивая в его сторону, - мол, смотрите все, его это недосмотр, гада. Не для того Высик спасал врача от лагерей - и спас чудом - чтобы теперь топить его ради мелкого шкурного интереса.

- Ну, Игорь Алексеевич, - сказал Высик, - что вы сами об этом думаете? Кто мог знать, что бухгалтер сегодня повезет деньги?

Врач помедлил, прежде чем ответить. После короткого пре­бывания в тюрьме в нем иногда проявлялась некоторая затор­моженность: он не то чтобы целиком отключался от внешнего мира, но словно не сразу мог оторваться от каких-то своих раз­мышлений, очень для него важных.

- Да кто угодно,- сказал он. - Практически всей округе было известно, в какие дни в больнице выдают зарплату.

- И много пропало?

- Восемь человек на месяц без зарплаты оставили, считая меня. Если, конечно, не компенсируют из страхового фонда.

- Восемь человек... - Высик покачал головой.

Полтора года назад, когда он принял район, в больнице ра­ботали всего двое: сам врач и медсестра. Теперь и штат расши­рился, и новое оборудование появилось, и с лекарствами стало получше. В сейфе у Игоря Алексеевича Голощекова даже хранились - год бы назад кто такое себе представил! - тридцать две ампулы пенициллина, редчайшего лекарства, совсем недавно изобретенного и способного излечивать любые болезни. Во фронтовых госпиталях, во время войны, пенициллин кололи только самым тяжелым раненым, которых иначе было не спасти. Уж Высик это помнил...

В общем, Игорь Алексеевич мог теперь с полным правом, а не номинально, называться главврачом.

- Жить становится лучше и веселей, да? - ухмыльнулся Высик. - И больница стала поосновательней, и цены снижают, и денежную реформу объявили, карточки отменяют... - Врач ничего не ответил, просто глянул на Высика, и он продолжил: - Выходит, из-за восьми месячных зарплат порешили? Из-за таких грошей?

- Не только, - ответил врач. - Там еще были хозяйственные деньги - на содержание больных и так далее. Но тоже немного, потому что и продукты, и лекарства, и прочее в основном идут целенаправленно, по безналичным расчетам через райцентр. В данном случае хозяйственные деньги означают «деньги на дрова». Нам как раз предстояло рассчитываться за зимний за­пас дров, а за дрова берут наличными. Но и это тоже была ахо­вая сумма. Сами знаете, у нас угольная топка, от которой идет паровое отопление, поэтому две оставшиеся дровяные печи мы подтапливаем только в самые морозы. Дров нам надо немного.

- Да, да, - закивал Высик. И спросил: - А кроме денег, бух­галтер ничего не вез?

- Ну, он постоянно возил какие-то документы, чтобы поста­вить в управлении подпись и печать. Накладные на лекарства, отчеты... И на этот раз могли быть какие-то документы в его портфеле.

- Вы не сможете проверить, не пропало ли что-нибудь важ­ное?

- Да что у нас может быть важного?

- Ой, не скажите. Например, строгая отчетность по исполь­зованию самых редких и дорогих лекарств...

- Понимаю, - сказал врач. - Я попытаюсь проверить, хотя, если такие документы действительно пропали, проследить будет сложно.

- Попытайтесь. И дайте знать, если что-нибудь обнаружите. Да, а этот бухгалтер убитый... - Высик наморщил лоб, будто с трудом вспоминая фамилию, хотя на самом деле помнил ее отлично. - Мальков Александр Павлович... Он откуда взялся? Что вы о нем можете сказать?

Врач пожал плечами.

- Нормальный мужик. Прежде работал счетоводом в районной промкооперации. У нас месяцев восемь, и претензий к нему не было. Признаться, я его мало знаю. Знаю только, что семьи у него нет, и он довольно много времени проводил на работе - видно, тянуло к людям, пообщаться.

- Ну, а характер? За восемь месяцев вы должны были не­плохо его узнать.

Врач невесело рассмеялся.

- Вы спрашиваете так, будто подозреваете в чем-то его са­мого.

- А вы подумайте! - возразил Высик. - Преступников он подпустил совсем близко, следов борьбы нет. Выходит, он впол­не мог их знать! Так или иначе, но шарить в круге его знакомств придется. А если еще учесть, что почерк убийства такой же, как у ряда убийств, которые приписывают... - Высик замялся на секунду, - оставшимся на свободе членам банды Сеньки Кривого, то получается, с кем-то из банды Мальков мог при­ятельствовать. Нет, я не говорю, что он был сообщником, иначе бы его не убили, он мог и не ведать, что его новый знакомец - бандит. Но если мы узнаем, с кем Мальков дружил, и на этого знакомого выйдем... То ниточка далеко размотается, до самого конца. Логично?

- Логично, - согласился врач. - Я подумаю, повспоминаю. И поспрашиваю.

- Вот и отлично! А я к вам загляну попозже.

Высик «заглядывал» к врачу, если вечером находилось время, чтобы выпить чистого медицинского и покалякать за жизнь.

Эти разговоры они любили оба - подобные вечера становились для них отдушиной, и они бывали откровенны друг с другом до такой степени, до какой с другими людьми не решились бы.

А сейчас Высику надо было принять дозу, чтобы прогнать поганое настроение.

Он не спеша добрел до поселка, до площади с рыночком, при которой располагалось здание милиции.

Местные оболтусы ошивались, как всегда, у водочного ларька.

- Неприятности, начальник? - с явным сочувствием спро­сил один из них.

За полтора года Высик стал совсем «своим», кем-то вроде сурового дядьки, который может и упечь по-крупному, но кото­рому лучше доверять, чем не доверять.

Ларечница уже знала, какая порция потребна начальнику под дурное настроение, и молча налила ему сто пятьдесят граммов. Высик кивком поблагодарил ее и повернулся к ребятам.

- Без неприятностей в нашей жизни не бывает. Но... - Он сделал паузу, потом с отвращением все-таки договорил: - Если кто будет утверждать, что это работа Сеньки Кривого, я уши надеру и шкуру спущу! - И осушил свой стакан.

- Но так ведь оно... - заметил кто-то самый смелый.

- Что «оно»? - Высик повернулся к смельчаку. - С чего вы взяли, что у нас живые мертвецы разгуливают? Сами знаете, год назад я всю банду Сеньки Кривого в лесу положил и его труп на телеге привез, чтобы все убедились... Кто-то перед этим еще говорил, что у меня кишка тонка с Сенькой совладать! - едко напомнил Высик.

- Извини, начальник, мы тебя обижать не хотели, - заметил другой.- Но ведь Сенька и знаки свои оставляет, его даже видели.

- Кто видел?

- Ну, многие...

- А настоящих свидетелей не находится. Все пересказывают с чужих слов. Кому-то что-то померещилось, другой преувели­чил... У страха глаза велики, вот и рождаются глупые слухи.

Спорить с Высиком не стали, но явно остались при своем мнении, и он совсем в дрянном настроении отправился дальше.

- Есть что-нибудь? - спросил он у дежурного.

- Задержанный есть.

- Что натворил?

- «Щипач». С поезда сняли.

- Протокол, по всей форме?

- Да, разумеется.

- Хорошо, давай его сюда.

Высик прошел в свой кабинет, снял шинель и повесил ее в закутке между шкафом с документами и стеной. В комнате было прохладно, но терпимо, и Высик решил пока что печку не за­тапливать, поберечь дрова.

Сев за стол, он внимательно прочитал протокол задержа­ния.

«Деревянкин Анатолий Севостьянович, девятого года рож­дения, задержан при попытке вытащить кошелек у гражданки Петровой Зинаиды Ильиничны»... Свидетели, понятые... Дело яснее ясного.

Ввели Деревянкина. Высик пригляделся к тщедушному му­жичонке с бегающими глазками, остреньким носом, плоскими бурыми щеками.

- Погоди-ка, - пробормотал Высик, - похоже, я тебя знаю. Ты ведь из наших, из местных?

- Когда-то был, - чуть помолчав, ответил Деревянкин. - Но что-то я тебя не помню, начальник.

- А у меня вот на лица память хорошая. - Высик еще раз проглядел документы задержанного. - Я так понимаю: тебя перед войной забрали, и попал ты из лагерей на фронт, в штраф­бат. Выжил, повезло. Войну закончил в обычных частях. Демо­билизовали тебя, и ты пустился в родные края. Только очень долго до них добирался... Почитай, уже два года, как демоби­лизация прошла. Значит, по дороге спутался ты с нехорошими людьми и принялся за старое. Года полтора, если не два, тебя носило по всей стране. А сейчас решил завязать и вернуться в то место, к которому приписан. Да вот не удержался по пути. Рука, можно сказать, сама в сумочку полезла... И с документа­ми у тебя непорядок. Этой бумажонкой, что ты есть Деревянкин Анатолий Севостьянович, ты подтереться можешь. Ты мне до­кумент о демобилизации подавай и все прочее, с чем тебе поло­жено возобновлять прописку.

- Зачем вам это? Все равно назад в лагеря мигом оформите.

- Одно другому не мешает. Нужно, чтобы все оформлено было чин-чином, а мигом или нет - другой вопрос, - усмехнул­ся Высик.

Деревянкин замялся.

- Потерял я ее, начальник. А может, сперли. До чистых ксив большой интерес...

- Как же ты собирался восстанавливаться в прописке, с утраченными-то документами?

- Так меня здесь многие знали, начальник. Помнят, небось. Свидетели нашлись бы, подтвердили, что я - это я.

- Возможных свидетелей можешь мне назвать?

- Да мало ли кто. Думаю, из фабричных найдутся, из посел­ковых.

- Хорошо. - Высик, следуя за ходом своих мыслей, почему-то решил прервать допрос. - Ты посиди у нас, подумай, каких свидетелей сможешь припомнить. - Он позвал конвойного ми­лиционера: - Уведите его. В район пока не отправлять.

Конвойный был несколько удивлен решением Высика - дело­-то простое, чего возиться с этим мелким щипачом? - но, зная, что начальник ничего не делает зря, воспринял его решение как должное.

Оставшись один, Высик глубоко задумался, пытаясь вновь ухватить мысль, что мимолетно промелькнувшую в его памя­ти и, поманив, исчезнувшую. Ему припомнилась предвоенная танцплощадка и он сам, молоденький подмастерье слесаря, не так давно попавший по направлению на завод из энкавэдэшного детского дома. Он еще только приглядывался к чу­жому миру, в котором ему предстояло обжиться и стать своим, приглядывался к новым лицам, новым ухваткам, усваивал сло­вечки местного жаргона, по знанию и употреблению которых окружающие понимают, в каком пространстве ты существу­ешь - вовне их мира или внутри него. Поэтому, видно, многое тогда запоминалось ярче, цепче и отчетливей: шло накопление запаса на будущее в кладовые памяти. И вспомнилось этого Деревянкина, мелькнувшее возле танцплощадки...

Что еще проплывает перед глазами в связи с этим смутным воспоминанием? Фонари - они покачивались, будто хотели выпутать из густой листвы блеклые конусы своего света. За кругом, очерченным этими фонарями, кончалась территория танцев и начиналась территория разборок - территория тьмы, простиравшаяся далеко вокруг, чуть ли не до первых жилых бараков. Она же была и территорией любви - копошения в кус­тах, охов и сдавленных вскриков. Высик тоже прошел там крат­кий курс, не оставивший у него, надо сказать, ничего, кроме кислого разочарования, и укрепивший в равнодушии к женщи­нам. Она тогда сама подошла к нему, та плотно сбитая девушка: «Эй, чего не танцуешь?» Он пожал плечами: «Сам не знаю. - И, через секундную паузу, поняв, что от него ждут инициативы, добавил: - Можно тебя пригласить?» Девушка, естествешо, согласилась. И потом, когда они уходили во тьму (он вызвался ее проводить), разгоряченные танцами, во время которых ее грудь, мягкая и податливая, прилегала к его груди, а сама она, незаметно для окружающих, поводила бедрами так, что ее лоно прижималось к нему на секунду тесней - он не знал, как вести себя дальше. Потому что уже на исходе танцев он внезапно ощутил нарастание огненной волны и теперь боялся, что на этом его мужская сила исчерпана, но с храбростью отчаяния, метров через сто от танцплощадки, увлек ее в кусты, поняв что она этого ждала, и лучше было опозориться через бессилие, чем через ничегонеделание... Мягок был запах свежей травы, и жас­мин над ними образовывал нечто вроде полога, словно они ока­зались на королевской постели, осыпанной лепестками жасми­на, и он почувствовал, все неистраченное снова хочет вырвать­ся наружу. «Ты что, в первый раз?» - неожиданно деловито спро­сила она. «Да», - сам дивясь своему спокойствию, ответил он. «А ты молодец, - с той же деловитостью заметила она. - Редко кто в этом сознается...» А он уже чувствовал себя пойманным, пойманным в заданность движений, в невозможность не подчиниться требованиям тела, наслаждению, подчинившему всю его личность, все его «я», ничего потайного и собственно­го ему не оставив.