Читаем Ведьма без ковена (СИ) онлайн бесплатно

Пролог

Бледная сфера на ночном бархате неба выразительно мерцала, силясь заменить дневное светило. Тонкие пёрышки облаков застыли рядом словно несмелые мазки художника, наконец-то выбравшегося на пленэр. Каменные исполины замерли навечно, окружив неплотным кольцом лесную поляну. Темно-лиловые стрелы диковинного цветка, (Lupinus*, волчий боб, мелькнуло в голове, откуда это знание?) преданно заглядывают в глаза мягко улыбающейся луне, словно извиняясь за выжженное пятно в центре поляны.

Седой пепел, что подобно снегу лёгким покрывалом припорошил землю, ничем не пах, горько поскрипывая на зубах и вызывая желание прополоскать рот. Тлеющие угли четким абрисом демонстрировали ровную окружность в центре которой сидела я.

Голая!..

Перепачканная в саже кожа светилась, распущенные волосы потрескивали от статического электричества, покалывая затылок, пальцы зудели от напряжения и подрагивали от перенасыщения энергией.

Я была пьяна от возбуждения. Обнаженная кожа чутко реагировала на каждый пусть и слабый порыв ветра, будоража мириадами мурашек, чувствительные вершинки призывно сжались, требуя ласки, венерин холм исступленно пульсировал от напряжения, удивляя меня разгоряченно влагой.

Желание облегчить возбуждение стало невыносимым, а мысль о неуместности плотского удовольствия посреди пепелища даже не возникла в моем хмельном сознании. Я провела рукой по налитым вишенкам сосков, и в голос застонала от пронзившего меня удовольствия, смерчем сбивающего пристойные мысли.

Пальцы смело пробежалась по клетке ребер и коже живота, обводят впадинку пупка, оставляя пылающую тропинку, и спускаясь ниже, к заветному сосредоточию моей жажды. Едва коснувшись влажных лепестков, я закричала, выгибаясь дугой и ловя самый сильный оргазм в моей жизни, сминающий предыдущие в нелепое недоразумение.

Волны освобождающего цунами накрыли меня с головой, лишая возможности вздохнуть. Поляну пронзил крик наслаждения, отражая нереальные ощущения схлынувшего удовольствия. Пепел взмыл в небо и осыпаясь льдистыми крупинками укрыл меня тонким покрывалом.

С ветки ближайшего дуба, с гневным "Кааар" слетел крупный обсидиановый ворон.

Сверкая горящими рубинами глаз он сделал пару кругов над поляной, минуя мощную защиту обтекаемого силой периметра, и, нетипично для птиц, оглядываясь на распростёртую в экстазе девушку, он скрылся в предрассветной мгле, сливаясь с тонкой полоской горизонта.

Глава 1

Вместе с состоянием наследникам оставляют и долги.

Почему мама скрывала меня от родни отца мне стало ясно в один дождливый вечер. Нахмурившееся небо рыдало навзрыд, оплакивая ушедшее лето, а я неспеша шла домой с работы, подставляя лицо теплым каплям ведь зонт не брала, поверив интернет прогнозу, а не насупившимся свинцовым облакам.

В пятницу дресс-код в офисе упразднили, а краситься под джинсы и кеды я не видела смысла. Нарисованные брови не грозили стечь в моё декольте, как у девушки, обгоняющей меня на высоких шпильках, поэтому я действительно наслаждалась буйством стихии и серьезно подумывала прошлепать, для полноты картины, по неглубоким лужам.

Небольшая аллейка перед домом, обычно полная припозднившихся мамаш и потягивающих пиво отдыхающих, пустовала. На газоне сиротливо делал свои дела мокрый шпиц, трясущийся в мокрой шубке и поджимающий привыкшие к комфорту лапки к животу. Хозяин его нервно курил под большим черным зонтом, выпуская клубы остро пахнущего вишней сизого дыма и торопил питомца.

Едва начатая сигарилла упала на мокрую брусчатку мигнув ярким глазом и потухла. "Черный Зонт" накренился, подхватывая любимца на руки и решительно направился к соседнему дому. Я же перепрыгнула очередную лужу и вошла в калитку многоквартирной пятнадцатиэтажки, приложив кругляш от домофона вошла в светлый холл и пока дожидалась лифта, поболтала с консьержкой, сетующей на непогоду и наступившую осень.

Кнопка мигнула красным и пассажирский лифт радушно распахнул двери, проглатывая меня, как голодный лев сочный стейк. На одиннадцатом этаже с протяжным скрипом он встал, надрывно дергаясь и потряхиваясь. Никогда не любила закрытые кабины, но последний этаж рубил колебания на корню, и если вниз я вполне могла пробежаться пешком, то после тяжелой рабочей недели и хат-йоги* вполне могла бы потеснить консьержку, на продавленном диване, ожидая, когда починят лифт.

Я несколько раз нажала кнопку вызова диспетчера, кричала в шахту и стучала по дверям, пыталась поймать сотовую сеть — безрезультатно. Больше всего меня расстраивало то, что подумает мама, обладающая по истине богатой фантазией и мрачным характером, в последнее время она стала буквально параноиком, требуя отчитываться с кем, куда и во сколько. И конечно же, исключительно из-за переживаний о волнующейся родительнице, а никак не потому, что я до одури боялась оставаться в замкнутом пространстве замершей над землей в полсотни метрах, стальной коробки я сделала то, что делать нельзя ни за что и никогда.

Раздвинула внутренние створки лифта.

Пыль, железные конструкции непонятного мне назначения, отчетливый запах сгоревшего масла и раскачивающийся толстый кабель прямо возле моего носа. Туда-сюда, туда-сюда.

Вдруг лифт резко дернулся и без предупреждающего выстрела ухнул вниз.

Ни одной приличной мысли не возникло у меня ни тогда, ни теперь, когда воспоминания о моем падении (кстати во всех смыслах) не так свежи и остры. Подумать о счастливых моментах своей не очень длинной жизни я не успела, но почему-то сразу вспомнила, как попала в жутчайшую турбулентность именно в тот момент, когда сил моих больше терпеть не было, и я таки отстегнула ремень безопасности на борту самолета рейса «Москва — Берлин» и направилась в уборную.

Едва я вошла в узкую, ароматную кабинку, как самолет начало крутить словно в центрифуге, меня швыряло в полуторе квадратных метров так, что мой мозг, всегда ищущий позитив даже в самой кошмарной ситуации сформулировал две, ну очень важные в тот момент мысли. Первая, я никогда в жизни не стану участницей «Клуба десяти тысяч»**, а вторая вытекала из первой, так как закончу я свою жизнь не так как все, пристегнутыми, в объятиях близких, в этой крылатой адовой штуке, а со спущенными трениками на, пардон, унитазе.

Но обошлось тогда, обошлось и сейчас. С пронзительным визгом кабина затормозила, а через мгновение раскрылись двери, и я буквально вывалилась наружу, вдыхая чистый аромат лугового разнотравья и пугая своим растрепанным видом и нецензурной бранью, стоящих внутри вытянутых к небу гранитных громадин, блондинок в цветастых платьях.

Секундочку, что-о-о-о?

Точно повинуясь слышимому лишь им одним сигналу, женщины, синхронности которых могли бы позавидовать гимнастки, сделали ко мне решительный шаг, завороженно наблюдая за мной и моей реакцией на их приближение.

И ещё один.

И ещё.

Чем ближе они подходили, тем страшнее мне становилось.

Яркие сарафаны с разбросанными по подолу диковинными цветами были надеты практически на скелеты, обтянутые кожей, благородная платина волос оказалась грязной сединой, а ранее приветливые улыбки виделись мне хищными оскалами.

В абсолютной тишине измождённые руки протянулись ко мне, молниеносным движением втягивая меня в лиловый круг, царапая длинными ногтями мои обнаженные предплечья. Я сопротивлялась что есть мочи, но против четырех пар рук была бессильна, да и хрупкая внешность их была обманчива.

Мне никогда не приходилось отбиваться от маньяка, но старухи были похожи больше на одержимых, а ощущение, что я жертва для какого-то дикого ритуала, било набатом в голове. Нервы, перетянутыми струнами, лопались, включая панику и ужас на полную мощность. Горло перехватило в спазме, и я могла лишь сипеть, срывая голос.

Все вокруг закружилось, мельтеша и блуждая: звёзды на небе стали стремительно падать, рождая новые созвездия, меняя направление млечного пути и рождая сверхновые. Деревья, небо, земля, и по новой, сменялись в калейдоскопе разрозненных частиц, осыпаясь испорченным витражом.

В солнечном сплетении жгло, будто старые стервы ставят мне клеймо. Пальцы скребли по теплой земле, ломая ногти, глаза слезились от ветра и невозможности выплеснуть агонию в крике, я выгибалась и брыкалась, дорого отдавая свою жизнь. Я слышала, как старухи сдавленно шипели и злобно перекрикивались на непонятном языке.

А затем меня пронзила боль.

Нет.

БОЛЬ.

С сиплым криком я села, чуть не снеся полку с книгами. Давно собиралась её перевесить, да всё никак руки не доходили. Тем более, что жила я теперь на съемной квартире, а к маме приходила не в каждый выходной, да еще и оставалась с ночевкой.

Простынь сбилась, одеяло скомканной ветошью лежало на полу, как и подушка, а я сидела на кровати голая, а не в любимой пижаме с Принцессой Пупыркой. Я потянулась за сложенной на спинке стула ночной одеждой и застонала.

В центре солнечного сплетения россыпью появившихся за ночь веснушек красовался непонятный знак, кожа вокруг был болезненно-чувствительная, но желая еще раз убедиться в этом я послюнявила палец и аккуратно потерла ноющую звезду.

Вдруг, едва ли на грани слышимости, я услышала скептический хмык. Я оторвалась от созерцания своего обнаженного тела и опасливо перевела взгляд в угол, от куда раздался звук. На темно-зеленом бархате пуфика сидел, подвернув под себя, как приличная кошка-копилка, хвост рыжий лис.

— Привет, — сказал фенек***, скаля передние клычки и смешно подергивая огромными ушами. Перепрыгивая через сброшенное постельное, я как есть, младенчиком, выбежала в коридор и схватила одну из маминых палок для рассады с намереньем дать по наглой рыжей морде, — бить фамильяра глупо. Я могу и обидеться. — Вновь подал голос лохматый.

А я, истерично засмеявшись, сползла по стене, приземляясь голой попой на холодный паркет.

*Хат-йога (горячая), бикрам-йога — это комплекс определенных асан, которые выполняются в прогретом, теплом помещении.

**«Клуб 10000» — для тех, кто занимался сексом в самолете во время полета.

***Лис — фенек — миниатюрная лисица своеобразной внешности.

Глава 2

Добро есть зло, зло есть добро. Летим, вскочив на помело!

Я как-то сразу поверила ушастому, что я ведьма.

Потомственная.

И очень сильная.

Ну еще бы, если уж становиться ведьмой, то только потомственной и очень сильной, а как иначе?

Я — ведьма, а он мой фамильяр, магически одаренный дух, заключенный в оболочку животного, вынужденный помогать мне, потому что так решили высшие силы. Последние слова лис произносит таким язвительным тоном, что выпавшая честь обладания, недостойной мне, разговаривающим зверьком, выглядит сомнительным благом.

— Сколько их было? — вдруг спрашивает рыжий. Он наконец-то заткнулся, перестав стенать по поводу своей незавидной судьбы, и я, в образовавшемся вакууме тишины, пытаюсь переварить свалившуюся на меня новость, завернувшись в простыни.

— Кого? — не поняла я вопрос, вырвавший меня из раздумий.

— Ведьм. Сколько их было в круге? — устало повторяет ушастый, и если бы я разбиралась в мимике лисов, то уверенно сказала бы, что мордочка этого конкретного экземпляра выражала печаль и скорбь.

— Че-четыре. А откуда… — начинаю я.

— Оттуда. — Перебивает меня фенек. — Так мало, их осталось так мало, — сокрушенно качает он головой и огромные уши забавно колышутся в такт, словно ветер треплет вывешенные на бельевую веревку наволочки. Затем потешно, и совсем по-человечески трёт передними лапками мордочку, словно собирается с мыслями. — Так, время скорбеть еще не пришло, мы еще побарахтаемся, тебе надо в Шварц.

— Это где, в Австрии что ли? И зачем?

— Не совсем там, а затем, что тебе нужно забрать родовой гримуар.

— Гримуар, — повторяю я, — а полечу я туда в ступе, да?

— Идиотничаешь? Думаешь я мечтал переродится вот в это вот? — и фенек встает на задние лапы и с негодованием проводит ими по телу, вороша хвост и уши с особенным рвением. — И помогать девчонке без ковена?

— Ну знаешь ли, я тоже от тебя не в восторге, предлагаю разбежаться полюбовно и сделать вид, что ничего не произошло. Старухи мне приснились, ты — плод моего уставшего без отпуска воображения, а я никакая не ведьма, тем более сам говоришь, ковена у меня нет.

И я не блефовала. Мой мозг буксовал, не желая признавать очевидное и переосмысливать стабильное мироустройство, сложившееся почти за четверть века в моей голове. Тем более никаких плюшек от статуса ведьмы я пока не получила. А всё то, что я чувствовала и видела после пробуждения можно отнести на спасительные галлюцинации. Благо мамы дома не было, и она не слышала этот поразительный по своему содержанию диалог.

Лис замер, не веря, что я всерьез. А потом презрительно фыркнул и отвернулся, вперив глазки-бусинки в плотно зашторенное окно.

Не знаю, чем бы закончилось наше молчаливое противостояние, если бы я не услышала сигнал напоминалки на телефоне. Странно то, что одежда, которая была на мне вчера пропала, а влажный рюкзак с документами, кошельком, ключами и даже мобильником, болтался на стуле. Пффф. Странно явно не то слово, которым можно описать произошедшее.

Открыв календарь событий, я зачертыхалась и сразу помчалась в душ, лихорадочно приводя себя в приличный вид. Эту встречу отменить я не могла никак, а неявка грозила бы мне серьезными неприятностями. Дело в том, что мой научный руководитель, курирующий меня в написании кандидатской, очаровательный старикан, по недоразумению принявший вид благообразного одуванчика, имел стержень из вольфрама и гнусный характер.

Как специалист он был лучшим, но к этому прилагалось то, что прилагалось, и я смирилась с придирками, скепсисом в отношении «а надо ли вам это вообще, молодая особа», когда он был бодр и свеж, и «вам бы деток нянчить, милочка», когда он был в язвительном настроении, и регулярной меланхолией по советскому прошлому. Теперь ему втемяшилось устроить мою личную жизнь, и он, вцепившись в меня хваткой бультерьера не разжал мощных челюстей, пока не уговорил на свидание с его внучатым племянником.

Столько дифирамб одному человеку, я не слышала за всю свою жизнь ни разу, что уже настораживало, но не имея особого выбора, я просто смирилась с неизбежным, в конце концов я всегда могу уйти.

Так я думала, запрыгивая в черные джинсы и блузку с рукавами фонариками, с грустью вспомнив почившие в лифте/на поляне кеды, завязала высокий хвост и обула неудобные лодочки на высокой шпильке, чудом завалявшиеся у мамы. Все вещи я перевезла на квартиру что снимала. И к работе ближе, и от мамы подальше.

Нет, родительницу я свою люблю нежной любовью, она моя лучшая подруга, советчица, соратница, а иногда и жилетка, но приходит время отпустить птенчика в полет, размять, так сказать, крылышки. Я вот свои с прошлого года разминаю. И пока довольна расстоянием меж нами и нередкими встречами по выходным.

— Ты куда собралась, болезная? — зашевелился пушистый.