Читаем Вечный всадник онлайн бесплатно

— Лешка Кубыкин в Москву едет! За Сергеем Вощихиным!

— Командировали? Специально? Не может быть!

— Точно! Тихонов говорил!

— Разыграл! Как пацанов!

— Нет. Серьезно говорил.

— Неужто Вощихин приедет? К нам? Сюда?!

— А чего? Разве не заслужили?

— Заслужили. Само собой. А вдруг комаров побоится?

— Не должен. С виду крепкий мужик. Свой!

— Вроде свой. И песни поет что надо!

— Песни песнями, а у нас фестивали какой год идут? Третий! А все без Вощихина! Ждите, ребята!

— Ничего, подождем. Лешка кого угодно уговорит!

— Кроме Зинки-кассирши!

— Ну, эта поставила на Тихонова. Она не в счет.

— Уговоры уговорами, а если Вощихин ломаться станет?!

— Ты Вощихина не марай. Кого угодно, а его не трогай. Плохого человека по телевизору не покажут! Где Лешка?

— В «Космосе». Мешает Зинке торговать билетами! В прошлую субботу закупил целый ряд. Брал по одному билету. Она его гонит, а он говорит: «Дайте еще билет». Она спрашивает: «Вам рядом?» А он говорит: «Где хотите!» Вот умора была! Лететь надо. Шеф уже в кабине. Где же Лешка?

— Вон идет!

— Чего-то невеселый?

— Все ясно! Снова от ворот поворот!

— Залезай, ребята!

— Все? Шеф, трогай!

Вертолет вздрогнул, потом, как бы нехотя, оторвался от земли и через несколько минут оставил в стороне городок Нефтеярск, где жили нефтяники, газовики, геологи, трубоукладчики и другой трудовой люд, отвоевавший здесь у гигантского болота довольно большое пространство и совершающий отсюда вылазки в еще не обследованные районы, пробираясь все дальше на север в полумертвую тундру.

Поднялся сильный ветер, и вертолет стал передвигаться скачками, то подпрыгивая вверх, то спадая вниз, но качка длилась недолго, через полчаса показалась новая вырванная у топи поляна с буровой вышкой в центре, и казалось, что для полноты этой победы человека над суровой природой не хватает только трепещущего на вершине вышки алого флага. Но это еще не полная победа, буровики знают, что до настоящего успеха еще далеко и могут пройти месяцы, годы, пока бур, проникая в толщу скрепленных веками пород, будет приближаться к цели, и окажется ли эта цель желанной, и услышат ли они крик обычно спокойного и сдержанного Тихонова: «Нефть! Нефть, ребята! Нефть!» — услышат ли?

Бывали в жизни буровиков праздники и еще будут, без веры жить нельзя, и расчеты и статистика говорят за то, что будут, но прийти к ним нелегко, и порою людей, особенно новичков, охватывает тоска и даже отчаяние — и кажется им, что они попали в своеобразную болотную ловушку, в капкан, который до боли сдавливает душу, и вырваться из него трудно — вокруг нескончаемая, однообразная, унылая топь, сверху давит свинцовое небо, и в ушах гул то ли от буровой, то ли от бешеного ветра, который прижимает к земле все живое. В такие минуты хочется бежать отсюда куда глаза глядят или забыть, где ты и кто ты, но стоит перекинуться с товарищем словом, покурить вместе, пошутить или даже выругаться, вспомнить что-нибудь хорошее или включить транзистор, напасть на теплую песню в исполнении любимого певца, лучше всего Сергея Вощихина, его красивый мужественный голос зазвучит наперекор стихиям и расскажет о смелых, славных парнях, вдалеке от дома творящих чудеса, столь нужные человечеству, и люди на буровой чувствуют, как отпускает их капкан, не таким сильным кажется ветер. Они осознают, что кто-то должен трудиться здесь, порою в нечеловеческих условиях, трудиться ради общего блага, и если это они, то должны гордиться этим, зная, что на них надеется страна, заботится о них и дарит им свои лучшие песни. Прорывается сквозь вой ветра песня, и слушают ее отважные люди, а у кого характер послабее, те уже в иных краях или ведут здесь бичевую жизнь — неделю работают, три недели гуляют, рабочих рук не хватает, вот с бичами и возятся — хоть неделя какого-то прока. Но и сильным людям, бесконечно терпящим бедствие на крошечном островке в болотном море, бывает нужен отдых, разрядка. Они обо всем между собой переговорили, все анекдоты рассказали, и встреча с новым человеком для них событие. Однажды приехал на буровую писатель. Книжки его никто из буровиков не читал и фамилии не слышал, может, тиражи малые, а по телевизору он не выступал, но тем не менее на встречу с ним собралась вся вахта. Даже явился Петька Молчун, обычно мало чем интересующийся человек. Молчуном его прозвали за то, что он ничего не рассказывал о себе, вообще не любил говорить и в ответ на заковыристые вопросы зло сжимал губы. Шуток он не понимал и от них свирепел, и казалось, он в эти минуты готов на самое страшное. После работы ложился на кровать лицом к стене и сразу засыпал. А на встречу с писателем пришел. Сел на последний ряд и сжал губы.

Писатель удивил всех своим обычным видом. Похож на бухгалтера или агронома, не работяга, но и не белоручка. Одет скромно, но чисто. И лицо ничем не выдающееся. Только необычно глубоко сидят усталые глаза, наверно, от тяжести увиденного и пережитого.

Тихонов представил писателя, тот засмущался, начал беседу нескладно, говорил сбивчиво, но потом все уверенней и уверенней, оживился, усталость скрылась за одухотворенностью, он рассказывал о своей работе, об интересных случаях, а под конец вдруг занервничал, но взял себя в руки и сказал: «Дорогие товарищи, вы героические люди. Я это говорю вам прямо в глаза. Вы проникаете в глубь земли, добываете из ее недр нефть и газ, не только дающие нам энергию, но и засоряющие воду и воздух. За это когда-нибудь — и быстрее, чем многие думают, — придется расплачиваться нашим потомкам, а может, и нам самим». Писатель от смущения поправил очки, а буровики застыли в недоумении. Даже Тихонов не сразу сообразил, к чему клонит писатель, но потом стал доказывать, что просторы здесь необъятные и промышленные оазисы не нарушают экологического равновесия, что добыча нефти и газа поможет решить хозяйственные и оборонные проблемы. Писатель, с одной стороны, соглашался, а с другой — стоял на своем, считая, что разрушение природы, где бы оно ни происходило, и рост химического производства ведут к гибели жизни на планете и спасти ее может конец гонки вооружений и полный, безоговорочный мир.

Буровики не все поняли, насчет гонки вооружений и мира поддержали писателя, а в остальном посчитали его неправым, но обижаться на него не стали, поскольку каждый человек, даже писатель, может ошибиться.

И вдруг Петька Молчун побагровел от напряжения и громогласно, четко изрек: «Правда! Все правда!» Буровики растерялись, не знали, как реагировать на слова Петьки, и промолчали, спорить с ним не решились. А помбур Пантелеев, окончивший лишь семилетку, сказал, что, возможно, они в чем-то и не докумекали, а писатель человек ученый, думающий, в этом его работа, и вдруг он до такого допер, до чего у них мозги просто не дошли из-за отсутствия должной тренированности.

«Если бы мы не то делали, то нам бы такие деньги не платили!» — сказал Пряжников — самый старший по возрасту в бригаде, бережливый и аккуратный мужичок. Рабочие засмеялись, даже Тихонов улыбнулся и стал объяснять, что писатель думает глобально, то есть широко, о будущем всей планеты, и боится, что наступит время, когда исчезнут леса, погибнут реки.

— До такого не дойдет! — уверенно сказал Пряжников. — Люди не допустят. Как же без леса? Мы лишнего не берем! Сколько нужно — не более!

— А сколько потребуется через сто лет?! — спросил Лешка Кубыкин.

— Через сто? Кто нужно посчитает. А ты сейчас за собой смотри. Поменьше окурками швыряйся. Отчего пожары? От сухости и от окурков тоже!

— Я же не курящий! — удивленно заметил Лешка.

— Я не о тебе лично сказал, а вообще! — объяснил Пряжников и направился к буровой.

Пряжникова в бригаде недолюбливали за въедливость, ворчание, часто подшучивали над ним, порою до издевки, но внутренне уважали, ценили за его уважение ко всему, что создано человеком, за удивительную, наверно, впитанную в кровь бережливость и аккуратность. Зимой, входя в помещение, никто так быстро и плотно не закроет за собой дверь, как Пряжников, — теплом дорожит. Идет к вахте — не пропустит, поднимет любую годящуюся для печи или костра деревяшку. На трубы не наступит, на дизель не облокотится, а однажды, когда из земли полыхнуло газовое пламя, он стоял растерянный, подавленный и, будучи не в силах обуздать огонь, бормотал: «О боже! Спаси господи! Это что же получается?! В каждую секунду вылетают на ветер двадцать нейлоновых рубашек! О господи!»

— А может, десять или тридцать? — спросил у Пряжникова Лешка Кубыкин. — Ты откуда знаешь?

— Японец сказывал!

— Какой еще японец?

— Что машины привозил. Капиталист. В темных очках, за ними глаз не видно. Может, и плохой человек, но тут я ему верю. Двадцать штук вылетают. Как одна. О господи!

Жилистый, крепкий мужичок Пряжников, хотя фигурой и лицом был невидный, курносый, и настолько, что такого теперь вряд ли где еще сыщешь, но жену с собой привез крупную, осанистую. Живут не ссорятся, друг для друга, лишнего не тратят, одеваются просто, деньги кладут на книжку, копят. «Небось на «Жигули» собираешь?» — как-то спросил у Пряжникова Лешка. «Не бойсь, — ответил Пряжников, — в очередь не стану, не бойсь. Зачем мне «Жигули»? Трактор — это вещь!» — «А кто тебе продаст трактор?» — «Кто-нибудь продаст. Слыхивал, можно взять на БАМе. Где подальше. Там без своей машины, без того же самосвала, на работу не берут. Для вида где-нибудь притопят машину или малость покореженную спишут, а потом починят, покрасят и продают новичку. Он на ней заработает сколько нужно и другому продает. Может, и не так все, там не бывал, но слыхивал, что можно взять трактор!» — «А зачем он тебе?» — «Трактор? Он же в хозяйстве первая вещь! Как раньше без лошади, так сейчас без трактора! Неужто не понять?!»

Лешка больше ничего у Пряжникова не спрашивал, понимая, что и его порою гложет тоска, тянет к родным местам, к привычным с детства сельским просторам, зреющим хлебам и работе на земле, и свой трактор — это мечта несбыточная, наверно, ненужная, но мечта, а с ней живется легче. Всегда интереснее, когда ожидаешь чего-то радостного и стремишься к нему. Это Лешка знал по себе. У него тоже была мечта, хотя тоже несбыточная мечта — с голубыми глазами, но, возможно, и с серыми, поскольку видел он ее по черно-белому телевизору, девушка с гладко причесанными волосами, в центре красивой головки тоненький пробор, взгляд наивный, безмятежный, добрый, сказочный. Она и играла в киносказке роль принцессы, но ждала принца, что несколько смущало Лешку, рабочего человека, но успокаивало то, что дела принцессы были добрые, мысли светлые, как и у любого нашего хорошего человека. Но помимо далекой полуабстрактной мечты у Лешки Кубыкина имелась конкретная, реальная, с подведенными зеленоватыми глазами, с удлиненными ресницами, стройная, с манерной походкой, с вызывающим взглядом, звали ее Зинкой, работала она кассиршей в кинотеатре «Космос», нравилась она Лешке до смерти, и когда он увидел ее первый раз, то обомлел и не мог произнести ни слова. Губы шевелились, а звука не было, как в немом кино. Зинка сразу почувствовала, что он от нее без ума, она знала, что нравится мужчинам, и вела себя с ними несколько пренебрежительно, не настолько, чтобы отпугнуть от себя, но настолько, чтобы держать их в почтении и трепете. Со всеми так вела себя Зинка, со всеми, кроме Тихонова. Встречаясь с ним, Зинка преображалась, куда-то исчезал нахальный взгляд, появлялись робость и даже смущение. Зинка смотрела на него застенчиво, ласково, даже умоляюще. Лешка видел это, терзался и думал, что за один такой Зинкин взгляд он бы, не колеблясь, отдал жизнь. Но в своих чувствах к Тихонову Зинка находилась в положении Лешки. У Тихонова в Ленинграде осталась жена, работающая в Эрмитаже чуть ли не художником. Зинка ей неровня, и шансов у нее на Тихонова практически нет. Он любит свою жену, но когда-то ее обидел, обидел сильно, уехал сюда и ждет прощения. Он об этом рассказывал ребятам, об этом знает Зинка, но все-таки добивается Тихонова. Лешка ревновал ее к начальнику, но и уважал, считая, что у нее тоже имеется мечта, которую не отнимешь, как бы этого ему ни хотелось. Лешка уже не знал, что делать, чтобы привлечь внимание Зинки, — купил кожаный пиджак, модные сапожки, отпустил бороду и баки, но, увидев тщетность своих усилий, сбрил их, стал отращивать усики, а затем, отчаявшись, сбрил и усы.

В десять вечера после начала последнего сеанса он ждал Зинку у выхода из кинотеатра. Она делала вид, что не замечает его, и направлялась в сторону своего дома, а он плелся сзади, потом подходил к ней, заговаривал. Она отвечала односложно, небрежно, выдавливая из себя слова, у дома прощалась подчеркнуто вежливо, а иногда резко уходила, даже не попрощавшись. После таких Зинкиных выходок Лешка расстраивался до глубины души, не мог долго уснуть, решал поговорить с ней серьезно и в случае отказа прекратить встречи, но начиналось утро, и самые твердые решения улетучивались вместе со сном, и он ждал конца вахты, прислушиваясь, стараясь сквозь гул буровой и вой ветра уловить жужжание вертолета, который домчит его до любимой.

Однажды к Лешке подошел один из бичей — рыжий Колюха — и, скаля прогнившие зубы, с противной улыбкой стал рассказывать про Зинку всякие гадости, что приехала она сюда, не имея специальности, а работать уборщицей или подсобницей не захотела и раз затащила после получки к себе Колюху, напоила, а когда он протрезвел, то денег не обнаружил, ни копейки. Он на нее написал заявление в милицию, а там ему сказали, что это уже второе подобное заявление на Зинку, а будет еще одно — и ее вышлют отсюда, но почему-то оставили, а точнее, потому, что у нее был роман с участковым, и это теперь она из себя строит, а раньше все ее знали, у кого хочешь спроси. Слова Колюхи разорвали сердце Лешки, он замахнулся и хотел врезать ему по морде, но совладал с собой, выругался и сказал: «Руки о тебя марать не стану, дрянь! Но еще слово о ней скажешь — убью!» — «Ваша воля, могу и не говорить!» — загримасничал перепуганный Колюха и потом, встречаясь с Лешкой на улице, говорил: «Мое почтение!» — и на всякий случай прикрывал лицо рукой.