Читаем Вечный мираж онлайн бесплатно
ЧЕЛОВЕЧЕСТВО безмерно льстит себе, воображая, будто его мыслители способны уловить течение жизни, а художники и поэты изобразить ее. Мысль человеческая совершенно не в состоянии вместить, воображение не в силах представить, слово не может выразить того ужасного и смешного, возмутительного и трогательного, прекрасного и отвратительного, величественного и жалкого, что именуется жизнью.
История, оперирующая с эпохами, народами, царствами и классами, рисует жизнь только грубыми схематическими чертами, не дающими настоящего представления о страшной внутренней сложности этого явления, слагающегося из бесконечного разнообразия событий, чувств, идей и стремлений бесчисленного множества живых существ, непрестанно борющихся за свое существование во всех уголках земного шара, во все времена бытия человеческого.
Настоящая мера времени не века, на мгновения, а классы и народы состоят из миллионов отдельных людей, своей собственной жизнью живущих, по своему чувствующих и мыслящих.
А между тем именно в их микроскопических существованьицах, в их мимолетных радостях и страданиях заключен подлинный смысл человеческой жизни, к каким бы результатам не пришло человечество в своем общем движении, какие бы задания ни ставили перед ним Бог или природа.
Жизнь не в столкновениях народов, борьбе классов, создании религий и философских систем. Она в том, чего все эти события являются завершением: в мыслях, чувствах и поступках всех людей.
Всякое историческое событие есть ни что иное, как совокупность усилий и переживаний большего или меньшего числа людей; значительность его может измеряться только значительностью этих переживаний.
Легенда о всемирном потопе не потому так ужасна, что потоп, якобы, грозил уничтожением всего человеческого рода, а потому, что в его мутных водах погибали миллионы живых существ, с бешенством отчаяния боровшихся за свою собственную жизнь. Если бы каждому из этих существ в отдельности не угрожала гибель, мысль об уничтожении человеческого рода не ужаснула бы никого. Опустевшая земля вступила бы в сонм необитаемых планет, бесчисленное множество которых и ныне вращается в мировом пространстве, и жалеть об этом было бы некому и не для чего.
Великое переселение народов ужасно не потому, что это было переселение именно народов, а потому что это было движение миллионов живых людей, как саранча, в крови и грязи, в лишениях и болезнях, среди пожаров, убийств и грабежей идущих по лицу земли. Одних гнало честолюбие, других власть, третьих голод, четвертых личные связи, пятых жажда грабежа и насилий, но каждый из этих людей шел со своими собственными интересами, со своими радостями и печалями, не отдавая себе отчета ни в общих размерах, ни в последствиях того движения, в котором он участвовал. Большинство погибло еще задолго до окончания пути, а движение это улеглось не тогда, когда это было необходимо для человечества, а когда все отдельные песчинки осели на дно.
Трагизм великой французской революции не в том, что она уничтожила феодальный строй, а в том, что она послужила кровавым фоном для смертельной борьбы множества личных интересов, честолюбий, желаний, идей, корысти, ненависти, любви, зависти, мужества, трусости, страданий и смерти.
Ужас наполеоновского похода в Россию не в том, что им был положен предел воинственному расширению французского влияния на дела Европы, а в том, что сотни тысяч живых людей были убиты в сражениях, замерзли в снегах русских степей, остались без крова, потеряли своих близких, пережили все муки страха и отчаяния, на какие вообще способен человек. Весь трагизм этой страницы истории заключается между страданиями последнего французского солдата, замерзшего на Смоленской дороге, и страданиями сокрушенного честолюбия императора Наполеона.
Великая Европейская война ужасна не потому, что рухнула мечта о всемирной гегемонии Германской империи, и британский капитализм восторжествовал, и карта Европы изменилась, а потому, что в течение нескольких лет миллионы ошалевших от злобы и страха людей зверски убивали и калечили друг друга, разоряя целые страны и обрекая миллионы других людей на сиротство и нищету.
И к каким бы результатам ни пришла грядущая всемирная социальная революция, трагизм ее будет не в падении того или иного класса, а в том, что множество живых, страдающих людей будет втянуто в смертельную борьбу, обречено на муки и гибель. В случае ее победы не торжество идеи будет важно, а облегчение участи опять-таки миллионов живых людей. Но хотя бы для грядущих поколений выгоды этой революции были бы даже неисчислимы, они все-таки ни на йоту не уменьшат ужаса страданий и смерти тех, кто падет в этой борьбе.
Если мы представим себе такое положение, что роду человеческому грозит полное уничтожение, все религии умерли, искусства и науки исчезли, цивилизация погибла, общественный строй принял самые отвратительные формы, жизнь стала варварской, безобразной и бессмысленной, но вместе с тем, в силу каких-то внутренних причин, все люди на земле чувствуют себя совершенно довольными и счастливыми, то нам станет ясно, что ничего лучшего и желать нельзя!
Если мы представим себе, что ни формы общественного строя, ни состояние цивилизации нам неизвестны, и только известен тот факт, что среди множества счастливых людей на земле есть еще и несчастные, то мы будем в праве заключить, что не все обстоит благополучно, что на этом успокоиться нельзя и надо стремиться к чему-то иному.
Если, наконец, мы представим себе, что искусства и науки процветают, истинная религия воцарилась повсюду, культура достигла высшего развития, общественный строй справедлив и мудр, но люди все-таки несчастны и страдают, то разве мы не признаем, что грош цена всему этому великолепию — и культуре, и религии, и наукам, и искусству, и общественному строю!
Очевидно, что человечество может быть счастливо или несчастно в зависимости не от того, насколько оно приблизилось к тому или иному идеалу общественного строя и культуры, а оттого, сколько, в каждый данный момент и при каждом данном состоянии, в его среде имеется счастливых и несчастных людей.
И очевидно еще, что все, что совершается на земле — будь то политический переворот, религиозное движение, научное открытие или стихийное явление — не имеет цены само по себе, а оценивается только по степени его влияния на судьбу большего или меньшего количества отдельных живых существ.
А характер этого влияния своеобразно преломляется в личности. Как солнечный свет, доставляя радость замерзающему, причиняет невыразимые мучения изнывающему в пустыне от жажды, так и всякое изменение в жизни человечества по-своему оценивается каждым отдельным человеком.
Ибо только человек есть мера вещей, и люди давно должны были бы понять, что они имеют право оценивать все сущее с точки зрения только и чисто человеческой.
С тех пор, как люди начали сознательно относиться к своему существованию, прошли века и смерть смела с лица земли миллионы поколений.
В течение этого времени жизнь человеческая непрестанно видоизменялась. Перестраивались формы общественных отношений, созидались и разрушались алтари, исчезали царства и народы, открывались новые пути к тайнам природы, но горестное сознание несовершенства своей жизни ни на одно мгновение не покидало душу человека.
Конечно, далеко не все люди способны к общим и широким выводам. Большинство из них так поглощено заботами сегодняшнего дня, что даже не отдает себе отчета в причинах своего смутного беспокойства. Увлекаемое потоком жизни, оно не имеет ни времени, ни сил остановиться и вдуматься в конечный смысл своих усилий. Быть может, это и к лучшему. Кто знает, к какой ужасной катастрофе пришло бы человечество, если бы все люди умели прямо смотреть в лицо действительности и правильно оценивать результаты своей мучительной работы? Не привело ли бы это к беспросветному отчаянию, к полному обеcценению всех благ жизни, к омертвению и самого инстинкта жизни?
Только под покровом глупости, легкомыслия и невежества человечество может жить и наслаждаться жизнью.
— Во многой мудрости много печали, — сказал Экклезиаст, — и кто умножает познания, тот умножает скорбь!
Но хотя большинству людей чужды "мировая скорбь" и "вечные вопросы", но неудовлетворенность своим существованием присуща всем людям без изъятия, а мечта о лучшем будущем является одной из самых устойчивых черт человеческой души.
От колыбели и до могилы человек живет надеждой, что с какого-то времени его жизнь изменится к лучшему. Для того, чтобы этой туманной надежде дать хоть какое нибудь основание, он обманывает себя, как ребенок, постоянно, с упорством отчаяния, намечая срок, с которого, якобы, должна для него начаться новая, настоящая, счастливая жизнь.
Ребенок мечтает о том, когда он вырастет; юноша стремится к самостоятельности; взрослый человек борется за достижение высшей ступени на общественной лестнице; старик мечтает об отдыхе; девушка о замужестве; женщина о будущем своих детей; бедняк об улучшении своего материального состояния; художник о новом создании; ученый о завершении своего опыта; общественный деятель о социальном или политическом перевороте; мистик о загробном блаженстве... Нет такого момента и такого состояния, в котором человек был бы удовлетворен своим настоящим и не мечтал бы о лучшем будущем.
Эта потребность до того сильна и постоянна в человеке, что если в данный момент в его жизни решительно не предвидится ни единого крупного события, которое действительно могло бы в корень изменить его существование, то человек мечтает о таком вздоре, над которым сам посмеялся бы в другое время... Порой ему серьезно кажется, что вожделенную перемену принесет ему переезд в другой город, новое время года, приобретение новой обстановки, даже новое платье, наконец!
Можно с уверенностью сказать, что каждый человек, которому на завтра не угрожает какая нибудь неотвратимая и вполне определенная неприятность, ежедневно ложится спать со смутной мыслью о том, что именно с завтрашнего дня он почему-то станет жить лучше, плодотворнее, счастливее.
Без этой спасительной надежды настоящее кажется ему отвратительным, будущее темным, как ночь, существование невозможным.
Можно утверждать, что если бы удалось доказать людям, что надеяться решительно не на что, то многие из них покончили бы жизнь самоубийством, а остальные впали бы в глубокую душевную пустоту, смерти подобную.
И ведь, казалось бы, доказать это вовсе не трудно: помимо того, что каждая человеческая жизнь, несмотря ни на какие достижения, неизбежно заканчивается мучительной и страшной смертью, всякий человек на личном опыте мог бы убедиться, что всякое новое достижение, казавшееся ему решительным поворотом к лучшему будущему, с течением времени неизменно приводит его к исходному положению: к неудовлетворенности настоящим и опять-таки к мечте о лучшем.
С невероятной легкостью и непостижимой быстротой человек привыкает к любому положению, перестает ценить то, чего домогался так страстно, превращает новое в скучный будень и снова мучительно мечтает о будущем.
Этот своего рода Сизифов труд, очевидно, совершенно бессмысленен, но к счастию или к несчастию, но только и самая железная логика и даже очевидность бессильны перед тем, что заложено в самую глубь человеческой души, что вытекает из самой сущности жизни. И потому, несмотря на грандиозный опыт миллионов поколений, несмотря на здравый смысл, жажда перемены неистребима в человечестве, и мечта о лучшем будущем живет в душе человека вечно, питая в ней чувство горечи и дух мучительного беспокойства.
Вся деятельность человечества, все проявления его творческого гения неразрывно связаны с этой мечтой. Она — источник энергии, она двигатель прогресса, ей посвящена работа лучших умов человеческих, ею они связаны по рукам и ногам, и если эти лучшие умы подымаются над жалким личным благополучием, то только для того, чтобы перенести ту же мечту в пространство, на грядущие века, на отдаленные поколения своих потомков.
— За лучшее будущее, если не для нас, то хотя бы для детей наших!
Вот лозунг, во имя которого пролились реки крови и слез, и нет иного лозунга, который был бы способен заставить так восторженно биться сердца человеческие.
В неустанном стремлении к созданию лучшего будущего, издавна наметилось два пути: один — через устроение таких условий существования, которые непосредственно устранили бы из жизни все причины страданий и недовольства, другой — через устроение внутренней гармонии, путем поисков такого смысла бытия, который был бы способен примирить человека со всеми горестями его личной жизни.
Человек, проделавший огромный путь эволюционного развития от обезьяноподобного существа до европейца нашего времени, но все еще недалеко ушедший от своего четверорукого предка, не обладает достаточными средствами, знаниями и волей, чтобы неуклонно идти по первому пути, каким бы он прямым ни казался. В сравнении с громадностью и сложностью причин, делающих человеческую жизнь неудовлетворительной во всех смыслах, результаты, до сих пор добытые точным знанием, все еще слишком ничтожны.
Поэтому большинству людей представляется, что гораздо легче найти себе определенную цель в жизни и, посвятив себя этой цели, не только примириться с неизбежными жертвами и страданиями, но даже извлечь из них радость и счастье.
Именно на этот путь, в течение многих тысячелетий были главным образом направлены силы человеческой мысли.
И, не анализируя причин этого явления, человечество долго и упорно верило, что искание смысла и цели бытия проистекает из каких-то особых и притом, высших, свойств человеческого духа, свойств, вложенных в человека, если не божественной силой, то, по крайней мере, счастливым случаем.
Даже такой апостол рационального мышления, как Мечников, говорит:
"Из всех известных данных мы имеем право заключить, что человек является чем-то вроде обезьяньего урода" и его можно рассматривать, "как необыкновенное дитя человекообразной обезьяны, родившееся с более развитым мозгом и умом, чем его животные предки".
Было бы, конечно, весьма затруднительно объяснить, каким образом в той цепи естественного развития, которою является вся органическая жизнь, мог случиться такой казус, как появление существа, одаренного совершенно новыми свойствами. Такая случайность и вмешательство божественной воли стоят друг друга.
