Читаем Вечная Маша онлайн бесплатно

Подвал пах столетиями, но не сыростью, что удивительно. Такими добротными сухими столетиями истории. Я спускался по скрипучей лестнице, держа в руках кружки дымящегося какао.

— Маш? — окликнул я, спотыкаясь о порожек, — Ты где?

Из-за ряда вешалок, больше напоминавших костюмерную Мосфильма или нафталиновый запасник музея, появилась женская фигура в комбинезоне цвета хаки. Темно-русые волосы, собранные в беспорядочный пучок, глаза как два осколка ночного неба — яркие, живые, с отсветом чего-то древнего, мудрее самих звезд. И обалденно юное лицо.

— А вот и племяш! — Маша вытерла руки о пятнистую ткань, прибавив к расцветке ещё несколько пятен. — Пришёл глянуть на мой новый восторг? — Она махнула рукой в сторону гигантского монитора, на котором светился трехмерный чертеж чего-то, напоминавшего гибрид реактивного снаряда и стимпанк-фантазии.

— Это… торпеда? — я поставил кружки на верстак, где мирно соседствовали сувенирная ваза из гильзы трехдюймовки и разрозненная чашка севрского сервиза с надписью «Любезной тетушкѣ — отъ племянника Петра. Гатчина, 1813».

— Торпеда-метеорит! — поправила она, щёлкнув костяшками пальцев в сторону картинки. — Самонаводящаяся, с искрящимся двигателем. Летит и под водой, и в воздухе, как у себя дома. Конструкторы из НИИ-42 струхнули испытывать, а их приборы и подавно не выдержат, нужен наблюдатель — вот я и вызвалась. Завтра ждут. Погоняемся на свежем воздухе?

Я вздохнул, привычно смахивая со стола крошки хлеба. Мышей для этой работы в подвале не водилось, не выдерживали. В углу подвала, между лиственничными сваями древнего святилища и каменными блоками баронского замка, мерцал голографический экран с картой очередного полигона.

— Опять не терпится взорваться? — спросил я, но Маша уже мысленно была в полете от стартовой площадки института до этого самого полигона, напевая лейб-гвардии кавалерийский марш «Дни нашей жизни»:

"По улице ходила большая крокодила,

Она, она…"

— Племяш, — Маша высунула язычок, и в ее голосе зазвенели нотки тысячелетнего озорства, — когда ты поймёшь, что взрыв и смерть — это не про меня? Адреналин пьянит, а обновление освежает. Да и прическу пора сменить.

В пять утра мы уже мчались по пустынному побережью. Я на джипе стартовал с изрядной форой в десяток километров, преследуя эту чёртову торпеду…

Вернее, это сначала торпеда преследовала меня под водной гладью, потом вынырнула и теперь ее безуспешно преследовал я, летящую над водой со скоростью безумия.

То ли конструкторам захотелось подшутить, то ли испытательница выдала один из своих фирменных капризов, но торпеда была выкрашена в совершенно девчачий розовый цвет.

Оседлав снаряд и вцепившись в специально для нее прикрученные кронштейны, в зелёном гидрокостюме, с развевающимися мокрыми прядями волос, на торпеде с безумно-радостным выражением лица летела тётя Маша.

Костюм с нее, как обычно, сорвёт на полпути к цели, это её саму никакая сила не может отодрать от того, во что она вцепится руками и ногами.

Я не видел всё лицо, верхней частью скрытое под электронными очками, но улыбка была такой широкой, что занимала добрую половину экрана.

— Она же должна взорваться при контакте с целью? — кричал я в планшет, сильнее вцепляясь в руль.

— Именно! — Маша вскинула руку, как бы ловя ветер. — Мы проскочим полигон, отметимся на радаре, а дальше нам поставили мишень — старый танкер в бухте. Но там… — я увидел на экране ту самую улыбку, которой, если верить придворным анекдотам, она одарила молодого царя Петра Алексеевича, набивая тройной заряд пороха в первую пушку Демидовского завода (разорвавшуюся), — …там еще и система ПВО!

Как и предполагалось, зенитки открыли огонь. Как не предполагалось, осколок прошил очки виртуальной реальности, попав Маше точно между бровей.

— Запиши время смерти! — успела крикнуть она, прежде чем вместе с торпедой врезаться в танкер.

Когда я вернулся в подвал, рыжеволосая, стриженная под каре с челкой, Маша уже сидела за столом, завернутая в бабушкин оренбургский платок, и пила холодное вчерашнее какао. Тогда мы о нём позабыли, а теперь это жидкая гадость. Но она пила.

— Девять минут сорок секунд, — бросила она, взглянув на мой остановленный секундомер. — На двадцать секунд быстрее, чем в 1949-м после ядерного испытания!

— Маш… — я сел рядом. — А если бы тебя взяли в плен? Или заперли где-нибудь, заставляя работать и проводя над тобой опыты?

Она рассмеялась, и эхо ее смеха заполнило подвал, будто отозвалось из всех эпох сразу:

— Дорогой, меня пытались заточить в Тауэре, Бастилии, Моабите, куче разных тюрем и замков всех эпох. А ещё в одном очень скучном бункере Сталина. Знаешь, чем это кончилось? — Она подмигнула, доставая из кармана шильдик из нержавейки с маркой новой торпеды. — Я просто сказала: «Ребята, смотрите, что у меня в руках!»

— И?

— И теперь тех ребят нет, а на месте того бункера — прекрасное лесное озеро. А я… — она потянулась за блокнотом, где аккуратным почерком выводила: «Рекомендации для НИИ-42: уменьшить вибрацию хвостового оперения… неустанные завихрения за обтекателем, прогнать в аэродинамической трубе…» и т. п., — …я всегда возвращаюсь домой, в этот подвал. Ты же знаешь. И всё знают, что меня неволить — очень вредно для здоровья.

«Вечная Маша» — это не просто тетя. Это тётя всей нашей семьи. Это шторм в человеческом обличии. И наша семья держится за нее, как за якорь, вот уже добрую сотню лет.

— А знаешь, почему ваш род, а до вас — другие (ну извини, вы были не всегда, а они тоже были хорошие люди), постоянно со мной? — она вдруг серьезно положила руку мне на плечо.

— Потому что ты… э-э-э… совершенно невыносима без нашего присмотра?

— Потому что бессмертие — скучная штука, — прошептала она. — А вы, мои "племянники", напоминаете, что даже вечность может быть веселой. И меня надо встречать из подвала чем-нибудь горячим!

Я знал Машу всю жизнь.

Отец знал её. Дед знал.

Из нашей семьи её первым встретил прадед, увидел практически девочкой с толстыми русыми косами, в годы гражданской войны. Своей, казалось, ровесницей.

Прапрадед мой был таким выдающимся учёным, что никто толком не понимал, чем он занимается. Но страна получала от него настолько нужные знания и изобретения, что семье не приходилось особо чувствовать перемены в её жизни и властях. Царь или генсек на троне, их не особо занимало, работы много.

Прадед, дед и отец продолжили работу, и оказались тоже нужны партии и правительству, хотя не унаследовали и половины талантов предка, но трудились усердно. Мы были нужны.

Это я, жертва перестройки и вернувшегося капитализма, не пошел по их стопам. Работать в "семейный" НИИ отправилась старшая сестра. Она переехала к мужу, а я остался хранителем дома. С тетей Машей.

Итак, в наш старый дом, когда он был ещё совсем новым, нас вселило Временное правительство, а большевистская власть подтвердила наши права. Сменилась только охранная грамота в рамочке у входа.

Гербовая бумага с подписью Ленина заняла свое почетное место, а почти такая же, с подписью Керенского, отправилась в шкатулку, где лежали высочайшие рескрипты аналогичного содержания на имя нескольких поколений обрусевших баронов.

Самый первый барон построил свой замок на гранитном фундаменте какого-то древнего сооружения. Под ним находили сваи из сибирской лиственницы от языческого не то храма, не то дома князя.

В родовом замке бароны дождались изгнания своих германских соплеменников и прихода русских властителей, которым присягнули и продолжили жить как жили — любимыми племянниками общей тёти Мари.

Замок развалился и выгорел дотла в начале 20-го века при наладке в нем газового освещения. Взрыв оставил без стекол весь центр города. Остался только добротнейший фундамент с огромным сухим подвалом.

На этом основании последний отпрыск баронского рода построил вполне современный для тех лет особняк и встретил в нем февральскую революцию.

Тетя Маша куда-то запропала, но это никого не обеспокоило, она постоянно искала где-то приключений, после которых радостно выходила из подвала, каждый раз с новыми волосами.

Барона убили грабители в начале лета 1917-го, тогда же мой прапрадед получил от властей его дом. Въехали отец-ученый и сын-гимназист. Прапрабабушка недавно умерла от тифа.

Обходились без прислуги, не считая приходящей кухарки, поэтому выгребать хлам из обширного подвала пришлось самим. Одежду, в весьма неплохом состоянии, забрал драматический театр, ведь там были образцы чуть ли не со средневековья.

Оставили древний верстак и какой-то камень, обтёсанный до почти идеального куба, с неведомыми рунами на гранях. И заперли дубовую дверь на новый висячий замок, до лучших времён.

До весны 1919 года.

Никто не ожидал, что из запертого подвала к ним постучатся. Но постучались, очень робко и глухо. Стук услыхала кухарка, спустившаяся по какой-то надобности, и побежала звать на помощь. Встретила молодого хозяина, тот взял ключ, кочергу, оставил женщину в ее кухне, и мужественно пошел к судьбе своего рода.

Это я так красиво сказал, а он-то думал прибить крысу, только и всего. Поэтому, когда из открывшейся двери на него навалилась голая и холодная, как лягушка, дрожащая девица, он, мягко говоря, опешил. Барышня же обхватила своего избавителя руками и ногами с такой неистовой силою, что снять ее с себя парень не смог.

Она стискивала и прижималась к тёплому телу, пытаясь согреться, а попытки оторвать ее от себя приводили к тому, что объятия сжимались ещё крепче, до боли.

Пришлось ковылять в кабинет отца прямо с этой ношей, к счастью, не слишком тяжёлой.

— Сын, если ты уже созрел жениться и решил представить мне свою невесту, то сделал это потрясающе экстравагантно! — выдавил из себя удивленный отец. — Впрочем, я не очень рвался присутствовать и на твоём первом опыте половой жизни. Странно, что ты решил посвятить меня во все подробности.

— Шутить изволите, господин профессор! Вот это чудо выскочило на меня из подвала, и я не могу его от себя оторвать. Как быть? У неё руки из железа, ребра уже потрескивают.

— Пожалуй, ковыляйте-ка вы к камину. Отогревай свою находку, глядишь, сама отвалится, — сказал отец, похлопав девушку по окоченевшей спине.

Он достал из шкафчика бутылочку спирта и, несколько смущаясь, растёр им все части бедняжки, до которых смог добраться. Потом накинул на детей одеяло.

Дрожь начала стихать, тело девушки расслабилось, и ее удалось снять, уложив на диван. Она мирно засопела.

— Ну и силища! — парень разминал затёкшие руки и потирал бока.

— Что ж, проснётся — разберёмся. Как бы теперь и вправду тебя не пришлось на ней женить…

Я впервые понял, что с Машей что-то… не так, когда мне исполнилось восемь. Тогда она пришла на мой день рождения, с тортиком и, кажется, осколком от авиабомбы в плече.

— Миша, помоги, а? — попросила она, проводив гостей и подставляя мне плечо, — Только аккуратно, а то нервы срослись.

— А ты чего не в больнице? — спросил я, отплясывая вокруг с пинцетом.

— Скучно там. Да и зачем, если всё само выйдет… или не выйдет, так мы с тобой сами выдернем, — она хохотнула, — всё равно же не насовсем. Не надо ваты, приложи тряпочку, сейчас заживёт.

Тогда я ничего не понял. Сейчас — понимаю чуть больше. Хотя до конца, пожалуй, не понял её никто. Даже она сама.

Тогда она выглядела моей старшей сестрой, теперь выглядит младшей. Раньше она была как бы папиной сестрой, пока он окончательно не переселился в свою столичную академию. Впрочем, так происходит со всеми ее "племяшами", смена поколений.

А вот с девочками семьи у нее не ладится. С мамой и бабушкой здоровались сквозь зубы. Я уже вспоминал родную сестру, она ее просто ненавидит даже на расстоянии, живя со своей семьёй. Мой племянник Машу обожает, но они редко видятся.

Она сидела на капоте своей последней игрушки — новейшего разведывательно-ударного дрона с экспериментальной системой теплового наведения.

Мы на очередном полигоне, я уже не запоминаю их названия и адреса, всё равно никому не расскажешь — секретно.

Хотя особистов из первого отдела Маша давно от меня шуганула. Нечего совать свои подписки о неразглашении и оформлять допуски, мальчику и за границей побывать хочется, мир посмотреть. Взяла меня на поруки.

Они и отстали. А как же, к Маше и сам верховный только с уважительными просьбами, никаких приказов — не терпит. Но поможет с охотой.

— Думаешь, он меня найдет? — спросила она, щурясь на солнце.

— Дрон? Конечно найдёт. Он же на тепло.

— А если я залезу в бочку с жидким азотом?

— Тогда тебя найдёт служба безопасности, а не дрон. Как сосульку.

— Тоже весело, — хмыкнула она. — Но скучно. Всё уже было. Ледовое побоище это, апрель, ни тебе оттаять, ни тебе замёрзнуть вусмерть…

Я присел рядом. Под капотом тихо урчал реактор, а в небе делали круги чайки.

— Маша, а зачем ты вообще это делаешь?

— В смысле?

— Ну вот, испытываешь дрон. А через пять минут он тебя сожжёт.

— Через три. Не преувеличивай.

— Хорошо. Через три. А потом?

— Возрождаюсь. Пишу отчёт. Отсылаю конструкторам. — Она пожала плечами. — Потом смотрю кино. Или учу китайский. У меня сейчас мода — изучать всё в алфавитном порядке. А потом снова кто-то придумает новую смертельную железяку, и всё по кругу.

— Не надоело?

Она помолчала.

Потом сказала:

— Если когда-нибудь надоест — убьюсь в кратере вулкана. Может, не возрожусь… возродюсь… возрождусь? В общем, пойду на атомы, а они все лысые.

Мы посидели молча, я отъехал подальше. Три минуты спустя дрон взорвался.

Вечером я приехал домой и спустился в подвал — она сидела за своим древним верстаком с ноутбуком. В пижаме и с чашкой кофе. Со смешными почти серебристыми кудряшками. Одуванчик.

— Доброе утро, Миша. Ты не прихватил случайно свежих калачей оттуда?… ну где мы с тобой были?

— Ты была только что в огне, если что.

— Была. А теперь вот — кофе и глюонные отчёты. Хочешь погуляем завтра?

Я понял, что день завтра будет интересный.

С Машей иначе не бывает.

Она тогда гоняла где-то под Купянском на бронепоезде под командованием подруги детства Люси Мокиевской. Люсиного детства, не её, ей всю жизнь было около шестнадцати. Смеялась в лицо пулемётным очередям, как будто они её щекотали.

Она вернулась домой как-то утром — с подкопчённой шеей и обломками бронзового колта в кармане. А бронепоезд Донецкой республики вместе с Люсей погиб.

Оттаявшая и отпоенная чаем, девица, представившаяся Машей, казалось, бредила. А она честно рассказывала свою историю. Правда, за последние годы, как раз в том промежутке, на который она выглядела. Чтобы не травмировать спасителей. И самой не отправиться в психлечебницу. Такое тоже бывало.

Людмила Мокиевская-Зубок, 1896-1919

Первая и единственная женщина — командир бронепоезда.

Всё у неё в жизни бывало, даже скучно становится…

— Вы, стало быть, из красных? — спросил профессор, разглядывая обломки колта с выцарапанными рунами. — Или белой гвардии? А может, анархистов? Петлюровцев не предлагаю…