Читаем Вечер в Левендорфе онлайн бесплатно

Действие публикуемого отрывка из романа происходит в Германии вскоре после войны, в последнюю субботу мая сорок пятого года. Главного героя романа, девятнадцатилетнего старшего лейтенанта, командира разведроты стрелковой дивизии, его близкий друг, тоже офицер, приглашает на день рождения своей невесты, операционной медсестры, и они едут на мотоциклах за десятки километров в немецкую деревню Левендорф, где расположен армейский госпиталь. К сожалению, в этот вечер все складывается на удивление неудачно: Натали, медсестра, с которой героя собирались познакомить, в упор его не замечая, танцует с каким-то капитаном медслужбы, немолодым лысым грузином, не складываются отношения и с виновницей торжества, и ее подругами. В середине застолья появляется рослая, лет тридцати пяти, атлетического сложения женщина, Галина Васильевна, старшая хирургическая сестра госпиталя. Она пришла после суточного дежурства, ее ждали, угощают, и она, с тостами и без тостов, опрокидывая стопку за стопкой, легко и с аппетитом пьет водку. Она оказывается единственной женщиной, проявляющей внимание к герою, они курят вдвоем на веранде, неожиданно она начинает деловито ощупывать его плечи, предплечья и грудь, хвалить мускулатуру и заявляет, что ему надо заниматься спортом. И тут он вспоминает, как друг, между прочим, говорил, что вместе с его невестой в одной операционной работает знаменитая спортсменка, чемпионка или рекордсменка страны, а может, и всего мира по толканию ядра, герой припоминает даже ее фамилию — Егорова. Ощущающий себя одиноким и никому в этой компании не нужным, герой особенно польщен вниманием столь известного, выдающегося человека. Когда спустя полчаса они снова курят на веранде, Галина Васильевна, очевидно, поняв его состояние, говорит ему: “Василий, ты попал в вагон некурящих. Идем отсюда!” — и, ухватив за локоть, уводит его

Мы шли вдоль неширокой полосы асфальта по усыпанной гравием аккуратной дорожке мимо стоявших по обеим сторонам в густой зелени двухэтажных коттеджей с островерхими черепичными крышами. В палисадниках виднелись в полутьме трофейные легковые машины, на которых братья-офицеры приехали к знакомым госпитальным женщинам и девушкам. Многие окна светились и были открыты, и оттуда из-за легких кисейных или тюлевых занавесей доносились русская речь, оживленные голоса, звуки патефонной музыки, крики, пение и смех; в двух домах играли на аккордеонах. Редкие оставшиеся здесь местные жители, очевидно, спали или, затаясь, молчали, во всяком случае, немецкой речи нигде не было слышно.

Третья послевоенная суббота этого сумасшедше-буйного победного мая была на исходе. После четырех нечеловечески тяжких лет войны славяне-победители тут, посреди Европы, радовались жизни, веселились, пили, танцевали, влюблялись... Ну, а я-то что здесь делал?..

В этот вечер я жил выполнением двух конкретных ближних задач — днем рождения Аделины и знакомством с Натали. Все это было теперь позади, нескладное и обидное, напрасные хлопоты, настолько напрасные — даже не хотелось вспоминать. Но сейчас-то куда и зачем я шел?.. Даже если Галина Васильевна действительно была чемпионкой или рекордсменкой страны, а может, и всего мира по толканию ядра, я-то к ней какое имел отношение?

Куда и зачем я шел с этой необычной подвыпившей женщиной, годившейся мне по возрасту без малого в матери?.. Что общего у меня с ней могло быть?.. Наверно, и в эти минуты я понимал несуразность происходящего, во всяком случае, чувствовал себя неуютно и никчемно. Впрочем, оставаться на дне рождения Аделины я дольше не мог — обида переполняла меня, — Арнаутов же должен был освободиться от преферанса лишь после полуночи, быть может, уже на рассвете, и потому мне требовалось как-то прокантоваться и пробыть в Левендорфе, где я больше никого не знал, еще три-четыре, а то и пять или даже шесть часов.

Она привела меня к одному из коттеджей на правой стороне улицы и, открыв калитку, пропустила вперед. Большой дом, в отличие от соседних, казался пустым или в нем уже спали, во всяком случае, ни в одном окне света не было. Поднявшись по ступеням крыльца, мы зашли в темный коридор или холл, где пахло жареным, пахло кухней, коммунальной квартирой или общежитием — совсем как в России. Не зажигая света, она ощупью открыла ключом дверь справа от входа, распахнула ее и, полуобняв сзади мою спину, подтолкнула меня вперед, внутрь, и, войдя следом, щелкнула выключателем.

В большой комнате было чисто, просторно и прохладно, припахивало немецкой парфюмерией — одеколоном или туалетной водой. Над круглым, застеленным узорчатой скатертью столом спускалась лампа под голубым, шелковым абажуром. У стены напротив окна стояла широкая немецкая кровать, затянутая белым без единой складки покрывалом, две большие подушки в изголовье были накинуты кисеей.

На высокой спинке одного из стульев помещались аккуратные сложенные длинные темно-синие спортивные шаровары и красная футболка — точно такого цвета футболки и майки имела и, приезжая с Дальнего Востока в отпуск к бабушке в деревню, носила моя мать. На полу в левом углу я увидел три пары гантелей разного веса, над ними на стене висело два эспандера.

— Садись, — сказала Галина Васильевна, задернув темные тяжелые портьеры у окна, потом заперла ключом дверь и обернула ко мне загорелое оживленное лицо. — Выпить хочешь?

— Нет... — переминаясь с ноги на ногу, отказался я. — Спасибо.

— А я выпью... С твоего разрешения. Для смелости, — улыбаясь, пояснила она и, сняв с меня фуражку, повесила ее на олений рог, торчавший вправо от двери. — Садись! И чувствуй себя как дома.

Я сел, куда она указала, — к столу. И сразу на стене против входа увидел большую фотографию, точнее, вставленную под стекло обложку журнала “Огонек”: на переднем плане, посреди огромного, залитого солнцем стадиона, в майке и широких трусах дюжая спортсменка со смеющимся счастливым лицом — Галина Васильевна! — а в отдалении за ее спиной, на трибунах, тысячи зрителей.

Нет, я не ошибся и не напутал, а Володька в том мимолетном разговоре ничуть не преувеличил — она действительно была прославленной спортивной знаменитостью, иначе ее фотографию не поместили бы на обложку журнала “Огонек”. Я знал, что это означало: зимой, после гибели моего предшественника, старшего лейтенанта Курихина, мне досталась наклеенная на фанерку обложка одного из прошлогодних номеров “Огонька” с портретом товарища Сталина в маршальской форме.

Я понимал, что такой чести удостаиваются только люди великие и знаменитые. Уважение к Галине Васильевне переполняло меня, и я чувствовал себя весьма стесненно, — мне еще ни разу в жизни не доводилось встречаться со столь значительным, выдающимся человеком, а тем более общаться вот так запросто, накоротке.

Меж тем она достала из резного черного шкафчика и расставила на скатерти наполненный прозрачной жидкостью пузатый аптекарский флакон с притертой стеклянной пробкой, стакан и две рюмки, тарелку с несколькими крупными редисками и двумя малосольными, очевидно, огурцами, небольшую плетеную хлебницу с толстой горбушкой и ровно нарезанными ломтиками черного хлеба и позолоченное блюдце с печеньем из офицерского дополнительного пайка и ватрушкой госпитальной, должно быть, выпечки — такие ватрушки давали нам в госпитале в Костроме.

— Вот и все угощенье, — низким грудным голосом огорченно заметила она. — Я не ждала... и не гадала, что ты окажешься у меня в гостях... Может, тебе сделать кофе?

— Нет... Спасибо... Не беспокойтесь.

— Обращайся ко мне на ты, — она села рядом и, продолжая радостно, насмешливо улыбаться большими темно-серыми хмельными глазами, в упор глядела на меня. — Со мной ты не должен ничего стесняться!.. Скажи, я тебе нравлюсь?

Я растерянно молчал, а она смотрела в упор весело и дерзко, поджав и кокетливо покусывая нижнюю губу. В лице и особенно в глазах у нее проглядывало хмельное озорство, именно это насторожило меня и надолго потом осталось в памяти; в тот день — после ночного звонка — я все время опасался розыгрыша или неожиданной подначки.

— Мы должны быть друг с другом откровенны. Как старые близкие друзья! — уточнила она. — Пожалуйста, расслабься. И зови меня Галой, а еще лучше — Галочкой!

Она налила из флакона в стакан поболее половины, добавила немного воды — как я и угадал, в склянке был спирт, — и опять предложила:

— Может, все-таки выпьешь?

Я снова вежливо отказался. После выпитого на дне рождения Аделины добавлять спирта, пусть даже разбавленного, я не только никак не хотел, но и не мог: в ближайшие часы мне предстояло возвращаться на мотоцикле домой и везти Арнаутова.

Она подняла стакан и, с искренним, радостным оживлением глядя мне в глаза, произнесла: “За тебя!” — выпила все легко, не отрываясь, и принялась нюхать горбушку черного хлеба. Очевидно, в лице моем выразилось некоторое недоумение или озадаченность, и, по-прежнему насмешливо посматривая на меня, она пояснила:

— Это я для настроения, для смелости! Не удивляйся, я без этого не могу!

И тут же доверительно положила большую сильную ладонь на кисть моей руки и начала ее поглаживать, потирать, словно делая легкий массаж.

Наслышанный, что занюхивают водку черным хлебом, не закусывая, алкоголики, я сидел настороженно, соображая, как это правильно понять и оценить.

То, что она занюхивала спирт горбушкой черного хлеба, разумеется, меня несколько озадачило, однако не убавило моего почтения к ней как к выдающейся спортивной знаменитости, чья фотография была напечатана на обложке журнала “Огонек”. Впрочем, было еще существенное обстоятельство, определявшее мое к ней отношение: из двух последних лет жизни пять месяцев я провел в госпиталях и медсанбатах, где меня несколько раз резали; я знал, что такое старшая хирургическая сестра, называемая иначе старшей операционной, знал, какая это тяжелая и кровавая работа, и что бы Галина Васильевна себе в подпитии ни позволяла, я не мог не испытывать к ней уважения и как к медику.

— А ты мне нравишься! — вдруг сказала она таким радостно-приподнятым голосом, что я несколько смутился. — У тебя отличный брюшной пресс! И плечевой пояс дай Бог каждому! Тебе надо серьезно заниматься спортом...

При этом ладонью правой руки она делала возвратно-поступательные движения, поглаживая меня от солнечного сплетения, — я мгновенно напряг мышцы живота — до гульфика, как именовала бабушка ширинку, и обратно, деловито ощупывая напружиненную мною мускулатуру живота. Наверно, у спортсменов, тем более знаменитых, такое свойское обращение с окружающими было обычным, нормальным, и мне следовало относиться к этому и к некоторым другим странностям Галины Васильевны с пониманием.

— Ты мне все-таки скажи: я тебе нравлюсь? — снова спросила она.

Она ставила меня в затруднительное положение. Я знал, что офицер не должен обманывать женщину и не должен лицемерить, но что же в таком случае я мог ей сказать? Если бы она была лет на пятнадцать или хотя бы на десять помоложе, как, например, Натали, она, возможно, могла бы мне понравиться, — если бы к тому же была поменьше ростом и миниатюрней. Но в ее-то пожилом возрасте, в качестве кого?.. Как человек?.. Я знал ее всего полтора или два часа, что же я мог ей сказать?.. Между тем, с легкой, и озорной, и загадочной улыбкой, продолжая покусывать нижнюю губу, она выжидательно смотрела на меня.

— Вы... хорошая... — наконец вымолвил я.

— В этом можешь не сомневаться! — сказала она, и я почувствовал, что она ожидала большего и, видимо, разочарована, и мне снова стало неловко.

В ней действительно было что-то хорошее, откровенное, располагающее, и если бы в жизни она, например, оказалась моим лечащим врачом или палатной медсестрой в госпитале, или, допустим, учительницей в школе, или преподавательницей в академии, все сложилось бы путем: я бы испытывал к ней уважение, а может, и симпатию, и у нее бы наверняка не возникло никаких претензий ко мне как к больному, ученику или слушателю.

Однако тут получалось иначе. Она предлагала, чтобы я обращался к ней на ты, звал ее Галочкой и ничего не стеснялся, и, более того, ощупывала и поглаживала мышцы моего брюшного пресса, кисть моей руки и даже, если не ошибаюсь, щекотала ладонь. По возрасту она без малого годилась мне в матери, было в этом что-то противоестественное, с каждой минутой я испытывал все нарастающую неловкость и стыд.

А она, ничего не замечая, как ни в чем не бывало, с той же озорной насмешливостью в глазах спрашивала:

— Что же ты сидишь как истукан?

То, что она меня сравнивала с истуканом, для офицерского достоинства представлялось обидным или даже оскорбительным, но надо ли оправдываться, возражать и что конкретно мне следовало ей сказать, — сообразить я не мог и потому, некстати вздохнув, молчал.