Читаем Вчерашний вечер (СИ) онлайн бесплатно

ВЧЕРАШНИЙ ВЕЧЕР

Авторы: Власть несбывшегося, maryana_yadova

Жанр: фантастика

Фандом: Inception

Тип: романс, слэш

Рейтинг: NC-17

Размер: макси

Пейринг: Имс/Артур

Февральским утром выйду слишком рано,

Вчерашний вечер остается смутным.

В конце концов, зачем об этом думать,

Найдется кто-то, кто мне все расскажет.

Горсть жемчуга в ладонях –

Вот путь, который я оставлю тайной.

Благодарю тебя за этот дар:

Уменье спать и видеть сны –

Сны о чем-то большем...

Когда наступит время оправданий,

Что я скажу тебе?

Что я не видел смысла делать плохо,

И я не видел шансов сделать лучше.

Видимо, что-то прошло мимо,

И я не знаю, как мне сказать об этом.

Недаром в доме все зеркала из глины,

Чтобы с утра не разглядеть

В глазах

Снов о чем-то большем...

(с, БГ)

Глава 1

На улице уже начал сгущаться синий дым сумерек, когда Артур выскользнул из дома; натянув шапку до глаз и засунув руки в карманы, загашал к сабвею.

Официально он направлялся навестить бабушку в Нижнем Ист-Сайде, и вязаная шапочка на нем была темно-красная, вот разве что корзинку с пирожками и маслом он не взял. При этой мысли Артур усмехнулся и нащупал в кармане пачку сигарет. Нет, ну лезет же в голову всякий бред!

На самом деле он хотел быстрее свалить из дома – из этой прекрасной, позитивной, почти кукольной атмосферы богатого дома, где проживала до тошноты правильная и очень успешная семья. Как и полагалось еврею из Ривердейла, Артур был сыном стоматолога и психиатра, жил в величественном особняке в стиле Георгов и еще совсем недавно ходил в элитную частную школу по красивой извилистой улочке, в просветах которой открывался потрясающий вид на Гудзон.

Сейчас Артур учился на первом курсе Колумбийского университета, на факультете искусств – намеревался стать архитектором. Как бы ни хотел отец видеть его юристом или экономистом, а лучше всего зубным врачом, мечтам его сбыться не удалось. Артур до кончиков волос оставался типичным хипстером, начиная от очков Ray Ban Wayfarer и рубашек цвета японской сливы в крупный горошек, надеваемых в паре с узкими брючками, и кончая поклонением Canon и блужданиями по крышам, заброшенным дворам и пустошам в поисках редкой фотографической натуры. Фотоохота была вторым увлечением Артура после охоты модной – его хорошо знали как продавцы дорогих бутиков, так и владельцы винтажных магазинчиков типа Beacon's Closet. Если уж Артур надевал шарф, то следом обязательно надевал и очки в оправе цвета шарфа.

Этим летом он днями напролет болтался в Уильямсбурге, где фотографировал настоящих хипстеров – не стилизованных под показные луки в Instagram модников, а небрежных бородатых интеллектуалов в клетчатых рубашках. Снимал он и заброшенные фабрики и склады, и модные лофты, размещенные в них, и крошечные книжные и музыкальные магазинчики, где иногда можно было отрыть подлинные сокровища букинистики и меломании по цене стаканчика дрянного кофе. Здесь из окон еще слышался джаз, а в переулках витал сладкий запах марихуаны, однако цены на недвижимость неумолимо начинали расти, уже рыскали везде агенты-ловчилы, а значит, и этой хипстерской Мекке скоро грозило превратиться в новый продвинутый, а потом и фешенебельный район. Здесь еще оставались здания, которые выглядели как настоящие хиппи-сквоты, но и в них квартиру стало снять уже дороговато. Вместо баров, стилизованных под времена «сухого закона», с их условием «speak-easy», отсутствием вывесок и закрашенными матовой краской окнами, всюду появлялись разрисованные, кричащие устричные бары, да и педикюрные салоны сильно потеснили расслабленные кабаки. Богема догуливала свои последние годы даже в этом квартале.

Но пока – пока Артур попадал сюда как в другое измерение, где исчезали даже желтые машины такси, и сполна наслаждался джазово-марихуановой атмосферой. Он сходил с ума по семидесятым, и национальная привычка родителей хранить содержимое гардероба до следующего вселенского потопа только усугубила эту страсть. Папа хранил Ray Ban первых лет производства, выпендрежные цветные пиджачки и умопомрачительные рубашки, которые сейчас как раз пришлись впору Артуру, тонкому, как тростинка. Ему даже не приходилось шататься по блошиным рынкам, хотя из исследовательского интереса он, конечно, туда наведывался.

В общем-то, Артур не доставлял больших хлопот своим родителям. При том, что он не собирался становиться юристом, врачом или финансистом, при том, что, пожалуй, слишком много времени тратил на создание замысловатого гардероба, при том, что покуривал травку и бродил по крышам с камерой на шее, при том, что в голове у него болталась нелепая смесь идей, почерпнутых из арт-хаусного кино, битнической литературы и социальных сетей, – при всем при том он оставался золотым, чистеньким мальчиком. Учился всегда хорошо, продолжал быть одним из лучших учеников в университете, пусть даже на факультете искусств, друзья у него всегда водились положительные, с девочками он знакомился серьезными, с виду невинными и до воздушности одухотворенными, так что беспокоиться семье особо было не о чем.

Вчера Артуру исполнилось восемнадцать.

Сегодня он, как послушный внук, направлялся к любимой бабушке, дабы получить от нее некий особый подарок. Он не питал иллюзий насчет обещанной «особенности», да вышел уже из возраста, когда без тихого ужаса ждут подарков от родственников, но бабушка – это святое.

Бабушку звали Эсфирь, она была величественной старой еврейкой, до сих пор стройной и прямой, с длинными черными курчавыми волосами, которые в распущенном состоянии, должно быть, доставали до пояса. Однако Артур видел их только в строгой прическе. Когда они прогуливались по улицам, Эсфирь плыла гордым фрегатом, рассекая людские волны, и Артур всерьез удивлялся, почему им никто не кланяется, ну хотя бы не приподнимает шляпу, как в старом кино.

Они часто гуляли по Нижнему Ист-Сайду, и дорога неизменно выводила их на Хаустон-стрит: там они прекрасно проводили время либо в закусочной Katz’s Delicatessen, где с 1888 года продавали огромные сэндвичи с копченым мясом и огурцами (огромный зал, кажется, не ремонтировался с момента основания, а заказы принимались и оплачивались по талонам), либо в магазине деликатесов Russ&Daughters, один вид рыбных прилавков которого, как написал один русский журналист, мог довести голодного человека до обморока, либо в старинной пирожковой Yonah Schimmel Knish Bakery, где хмурые, погруженные в себя пожилые посетители поглощали картофельные кныши, домашний суп и фирменный йогурт. Когда-то сюда захаживал Троцкий, и этот факт имел для бабушки не последнее значение – она была из русских, эмигрировала после революции сначала в Польшу, а потом в Штаты. Правда, проходя мимо дорогого многоквартирного дома на Норфолк-стрит, носившем название Red Square, бабушка всегда корчила презрительную мину: с его крыши на Нью-Йорк вдумчиво смотрела статуя Ленина, привезенная из Союза в 1989 году. Рядом с Ильичом пялились на мир часы с перепутанными цифрами.

В последнее время жизнь бабушки капитально подпортил артрит, поэтому традиционная прогулка отменялась. Поэтому-то Артур и выехал к ней уже вечером, когда смеркалось.

Эсфирь жила на Орчард-стрит, в огромном многоквартирном доме из красного кирпича, сплошь испещренном знаменитыми пожарными лестницами. Нижний Ист-Сайд всегда был интересен Артуру, вобрав в себе пестрые и ранящие осколки истории разных лет, и он до сих пор не мог утверждать, что знает его от переулка до переулка, от угла до угла, хотя побродил по нему немало. Вот и сегодня, несмотря на сумерки, он на всякий случай прихватил с собой Canon.

Бабушка встречала его торжественно, восседая в кресле, как герцогиня: в ушах, на шее и на пальцах – темный тяжелый янтарь, ресницы и губы – тщательно накрашены. Во всеоружии к приходу любимого внука. Они сидели и пили кофе, сваренный в древней турке, и бабушка без конца предавалась воспоминаниям – на самом деле она была уже очень стара и помнила те времена, когда на Орчард-стрит еще не понастроили дисконт-центров, а на Ривингтон-стрит – дорогих бутиков и карибских ресторанов, а Квартирный музей около Уильямбургского моста был историей живой и текучей, а не законсервированной. Тогда в этом доме теснились иммигранты: одинокий мужчина обычно снимал угол с чашкой кофе на завтрак и ужин, а в двухкомнатной квартире могли ютиться семья из двух родителей и шести детей и шестеро квартирантов. Летом же, в жаркие, душные ночи, когда из переполненных комнат воздух словно выкачивали в никуда, сотни людей спали на крышах, тротуарах и в парках, и Нижний Ист-Сайд превращался в одну большую ночлежку.

Артур всегда внимательно слушал: бабушка подавала ему хорошие идеи для фотоохоты, некоторые снимки он потом продавал крупным журналам, к серии фотографий всегда прилагая истории, которые сегодня мало кому были известны – чтобы раскопать их, пришлось бы провести целое журналистское расследование, но у Артура была бабушка, заменявшая ему бесчисленные архивы и подшивки. Он фотографировал, например, старинные кофейни, которые отыскивал на забытых городом улицах, где евреи обменивались новостями еще в начале двадцатого века – тогда эти кофейни были главными культурными центрами шумного, многослойного иммигрантского гетто, и их насчитывалось на Нижнем Ист-Сайде больше двухсот пятидесяти.

Сегодня он особенно навострил уши: Эсфирь вещала о заброшенном доме на задах знаменитого магазина Economy Candy. Когда-то домом владел известный в квартале врач-акушер, одинокий богатый еврей, после его смерти в 70-х владельцы менялись, как песок на берегу, в нулевых дом выкупила под снос какая-то строительная компания, которая обанкротилась с кризисом, и дом так и остался стоять, ожидая своей судьбы. Судя по рассказам, это был богатый и причудливой постройки дом, так что Артур сразу загорелся. А когда бабушка упомянула, что долгое время пресловутый врач жил с некой дамой, которая гадала на картах, кофейной гуще и хрустальном шаре, и что потом у этой парочки появилась весьма странная слава, то в нем вспыхнул подлинный азарт – что-то так и перекатывалось холодком в груди, так и подзуживало, так и посылало мурашки по всему телу.

По улицам уже разлился, как густые чернила, глубокий вечер, когда Артур вышел от бабушки, засунув в сумку загадочный небольшой сверток, который пообещал развернуть только дома, – и, конечно же, презрев безопасность, сразу же направился к заброшенному дому. Ему было страшновато, но это был особого рода ужас – сладковатый, который еще больше подогревал любопытство.

Артур шел быстро и бесшумно, точно бы крался, хотя и сам не очень понимал, почему: город не спал, улицы были ярко освещены, кафе и бары продолжали работу, и в них кипело веселье. Ярче всех светился El Castillo de Jagua на Ривингтон-стрит, оттуда доносилась громкая живая музыка, а значит, еще даже полночь не наступила – этот лучший карибский ресторан Нижнего Ист-Сайда закрывался ровно в ноль-ноль-ноль.

Однако Артур быстро оказался в каких-то довольно темных переулках, на задах освещенных улиц, и ему стало не по себе. Хорошо хоть, дом найти не составило труда – магазин сладостей оказался хорошим ориентиром, хотя и стоял вовсе не так близко к бывшему дому акушера и гадалки, как рассказывала бабушка. Но Артур сразу его узнал, как будто уже видел где-то на старых фотографиях – или во сне.

Постройка была в самом деле оригинальная – не дом, а целое здание, причем сплетенное из десятка стилей, среди которых ярче всех просматривался мавританский, явно сооруженное еще в конце девятнадцатого века. Дом был малоэтажным, но тоже кирпичным и многоквартирным, очевидно, врач сдавал квартиры внаем, и Артур представил, сколько же сотен человек прошло через них. Сейчас здание обветшало настолько, что некоторые комнаты просматривались насквозь через выбитые окна, в них гулял ветер, входные двери болтались на сорванных петлях, сквозь ступени лестниц проросли побеги деревьев, стены частично покрылись бархатным темным мхом. Но некоторые квартиры сохранились на удивление хорошо и сейчас мрачно прятались за закрытыми ставнями уцелевших окон.

В одну такую квартиру и зашел Артур, толкнув тяжелую красную дверь с тускло блестевшими латунными цифрами номера. Дверь оказалась вполне функциональной, как в обычном жилом доме. Квартира тоже отлично сохранилась – более того, в бывшей гостиной стоял огромный старый продавленный диван, а на стене висели часы с боем. Стены здесь были частично выкрашены в красный цвет, частично – в зеленый, а под потолком позванивала на ветру черная от грязи старинная люстра.

Артур осветил все это фонариком, ощущая нехорошую дрожь: все-таки зря он поперся сюда ночью совершенно один, но потом решил, что ночная съемка в заброшенном доме может получиться весьма оригинальной в своей жутковатости и он сумеет ее выгодно пристроить, поэтому настроил камеру и принялся снимать. Бой часов, отметивших полночь, застал его врасплох и наполнил настоящим ужасом – он подпрыгнул, чуть не выронив камеру, долго не мог выровнять дыхание и с содроганием ощутил, как по спине медленно и противно ползет холодный пот, и такое было ощущение, что это не его вовсе пот, а чей-то чужой. Он быстро закрыл объектив, поправил на плече сумку и торопливо выбежал из заброшенной квартиры, а потом и из самого дома на улицу.

До Ривердейла он доехал без приключений, хотя его все еще потрясывало, будто бы в пустом доме он повидал нечто ужасное, хотя на самом деле ничего такого не было, а в россказни о привидениях и прочей потусторонней ерунде он не верил. За переживаниями он даже забыл развернуть подарок от Эсфири. Наскоро приняв душ, забрался в кровать и с головой залез под одеяло, как делал маленьким ребенком, когда боялся чудовищ из телевизора.

Впрочем, совсем скоро страшно ему быть перестало, в конце концов, он давно уже не был ребенком, – и его быстро сразил сон. Однако же и во сне он опять оказался в доме бывшего врача и снова толкнул ту самую красную дверь, правда, теперь уже изнутри странной квартиры с диваном и часами – выходя на улицу.

Только вот улица почему-то оказалась не та.

Глава 2