Читаем Вчера, позавчера… онлайн бесплатно

«Вчера, позавчера» — книга воспоминаний художника Владимира Алексеевича Милашевского выходит вторым, существенно дополненным изданием по сравнению с первой публикацией 1972 года.

Воспоминания В. А. Милашевского, яркого и своеобразного художника, не ограничиваются только описанием своего творческого пути в искусстве. Воспоминания охватывают предвоенные и революционные годы Петербурга-Петрограда, Москву эпохи нэпа и тридцатых годов и, наконец, послевоенные годы — таков временной диапазон книги.

Достоинство и прелесть воспоминаний в удивительно остром ощущении времени, своеобразия и неповторимости сменяющих друг друга исторических этапов.

«Цвет и шум эпохи, — пишет Милашевский, — состоят из каких-то мелких штрихов, мазочков, шорохов и звуков, которые я пытаюсь воссоздать… многоголосье и многоцветье необходимы». И далее: «Я вращаюсь среди художественной интеллигенции и могу описывать только этот малюсенький слой», — пишет автор, но круг описываемых событий поразительно широк. Милашевский общался с представителями многих художественных группировок, с театральным миром, с писательской, издательской и журналистской средой, общественными деятелями в области культуры. Эти люди, увиденные и показанные в неразрывной связи с историческими событиями, создают широчайшую картину жизни русской художественной интеллигенции на стыке двух эпох.

Воспоминания написаны свободным, индивидуальным образным языком. Автор обладает редкой наблюдательностью и удивительной зрительной памятью. Ироничность — органическая черта характера Милашевского, его остроумие временами становится едким, не всегда он почтителен к признанным авторитетам. Как художник он выступает непримиримым противником всяких теоретических норм и систем в области искусства, что, однако, не мешает Милашевскому, признанному лидеру художественной группы «Тринадцать», выдвигать свои идеи, свою систему в области искусства рисунка, чему посвящены многие страницы воспоминаний.

Повышенная эмоциональность художника, страстность, с которой он утверждает свои взгляды в искусстве, смелость и одновременно ранимость его натуры, приводят к тому, что характеристики людей, с которыми он общался, не всегда беспристрастны (наиболее ярким примером этого могут служить страницы, посвященные Н. Гумилеву).

Милашевский предпосылает своим воспоминаниям эпиграф: «Люди не могут думать одинаково… все люди думают разно», утверждая этим свое право быть самим собой. Некоторые беспощадно резкие оценки Милашевский влагает в уста своих друзей и собеседников.

Он пишет: «Я совсем не разделяю ряд мыслей и высказываний, которые мне удалось подслушать и передать здесь. Но они тогда звучали и были характерны для того времени».

Вторжение редакторской руки в ткань воспоминаний Милашевского могло бы только нарушить то сложное единство, которое они собой представляют. По существу, книга «Вчера, позавчера» — это цепь литературных новелл, посвященных выдающимся деятелям литературы и искусства тех лет (А. Н. Бенуа, М. В. Добужинский, А. А. Ахматова, О. Д. Форш, А. М. Ремизов, В. Е. Татлин, Л. А. Бруни, Андрей Белый, А. Н. Толстой и др.), показанным в конкретной исторической обстановке. Цепкий взгляд художника держит в поле зрения все — внешность человека, его манеру держаться, двигаться, одеваться, говорить, воспроизводит точные приметы места и времени того или иного события, той или иной встречи. И всюду мы чувствуем присутствие Милашевского, его пристальный фиксирующий взгляд, его нервную, острую и непосредственную реакцию на события, им описываемые.

В. А. Милашевский — превосходный рассказчик, и книга «Вчера, позавчера» открывает перед читателем лицо не только художника, но и острого, своеобразного писателя. Предоставим читателям возможность самим создать свое мнение об этой талантливой книге.

               Д. А. Шмаринов

Там, за окнами вагона, в туманной, пасмурной дымке, на самом горизонте унылой равнины, плоской, как море, с еле вздымающимися волнами-кочками глинистой, болотной почвы, стали вырисовываться неясные очертания.

Появились, как призраки, силуэты каких-то зданий. Округлые, как юрты, очертания соборов, вздыбленные пальцы дымящихся труб!

Вот он, вдали — П_е_т_е_р_б_у_р_г!

Еще двадцать, двадцать пять минут… Я так страстно стремлюсь к нему! Знаю, — там, в этом тумане, становление моего «Я»!

Я верю в это!

Все, что было в моей жизни — это какие-то случайные тропы, извилины проселочной дороги. Они не вели меня никуда.

Вот здесь — мой путь!

Бежит, бежит поезд, как бы задыхаясь! Быстро пробегает проводник. Пассажиры уже не смотрят друг на друга. Как-то одергиваются, поджимаются. Они уже другие, чем были раньше… Чужие, сосредоточенные в себе.

Бьется сердце! Нервозность, плохо сдерживаемая, наполнила все мое существо. Сейчас, сейчас! Через две-три минуты… Тянется моя рука, чтобы взять карту! Карту Жизни!

Проигрыш или Выигрыш?

Вот уже и платформа!

 П_е_т_е_р_б_у_р_г!

На платформе стояла моя «тетушка». Иначе я не могу ее называть, несколько по-водевильному, чуть иронично. Она была старше меня едва ли больше, чем на три-четыре года…

Мой дядя, в конце «средних лет», недавно на ней женился!

Ах, как она элегантна! Это, вероятно, самый последний покрой летнего пальто! Не сомневаюсь — самая последняя модель парижской шляпки!

Но и все кругом нее, «встречающие», как вылощены, вычищены, подобраны! Они сейчас двинутся, стремительно, четко. Столичные люди!

Люди Тамбова, Пензы, Самары или какой-нибудь Вятки, которая представляется всегда «женщиной-распустехой», — посторонитесь!

Носильщики в чистейших белых фартуках, с бляхами! Они тоже — столичные! Так ловки их движения, так быстр и наблюдателен их взгляд.

Ах! Вот он какой — памятник Александру III!.. Сколько споров было вокруг него! Я читал о них в газетах, в журналах! Скульптор — Трубецкой!

Знаю и злые стишки:

Мягко, как по какому-то ковру, едем мы по Невскому, по его чуть влажным от ночного дождя торцам!

Кони Аничкова моста! Я помню их еще с детства. Одиннадцатилетним мальчиком я был здесь. Зимой тут был каток! Нарядные пары кружились по льду! Играла музыка… А кони стояли живые и неподвижные.

Марсово поле… Суворова тоже помню. Как же мне, мальчику, не запомнить Суворова, Альпы, Чертов мост!

Я думал тогда, что так был одет Суворов при «переходе», но отец разочаровал меня! Видения сна, еле вспоминаемого…

И вот — Большой проспект Петербургской стороны. Лахтинская улица. Дом, не обращающий на себя внимания. И однако, — парадное крыльцо, лестница вверх, ковер из бобрика темно-бордовый и выбежавший швейцар с пронырливым взглядом!

Все, как и почему, все должен знать! Столица! Небольшая квартирка.

Утром следующего дня я побежал в Академию художеств. Большой проспект Петербургской стороны!

Я иду пешком! Это безвкусно — быстро проехать на трамвае!

Какой он чистенький, лощеный и уютный! Не такой парадный и величественный, как Невский… но все-таки и он — столичный! Таких нет проспектов там, в России. Как его можно полюбить! Да я уже и люблю его, пройдя пешком два квартала!

А какой дом! Весь он в чем-то «норвежском»… Не дом, а «фьорд». Здесь должен жить Ибсен или по крайней мере — Леонид Андреев, сочиняющий «Анатэму»!

Сколько магазинов и магазинчиков, нарядных и сверкающих! А синематографы! Синема — так тогда называли кино!

На каждом шагу небольшие, приспособленные из помещений магазинов, человек на 80—100, не больше…

Сколько разных картин идут с такими заманчивыми названиями: «Последняя страсть», «В тисках любви», «Догорали огни», «Женщина-дьявол».

Больше всё шведские фильмы! Но есть и французские. Макс Линдер, он приезжал «живой» в Россию в прошлом году.

Аста Нильсен с ее холодной красотой! Это — мой идеал! Гордая женщина! Вот она одна, мчится на взмыленных лошадях! Кругом северный пейзаж… А вот она — у камина. Какие дивные молитвенно-целомудренные ноги! У ее ног, конечно, мужчина с разбитым сердцем!

Рядом с экраном, у самой стенки пристроилось пианино, на нем играет женщина с «неудачным прошлым»… Но она еще может показать свой темперамент, — выдавить из старого ящика «море звуков», бешеных и страстных, если, взглянув краешком глаза на экран, она увидит, что дело идет к поцелую!

«Великий Немой». Мы все привыкли к этой «немоте». И дамочки «с прошлым» помогали превозмочь некоторую его молчаливую унылость!

Увы! Как скоро мы позабыли этого «Немого». Даже не обернулись назад с благодарностью!

Рядом с дверью в «Синема», впритык — винный магазинчик! Какие названия вин!.. Весь мир даровал им свои имена… бенедиктин, шартрез, ямайка с негром, ликер д’Ор с плавающими золотыми пластинками, бордо, малага, Дри-мадер, если вспомнить Николая Васильевича Гоголя!

И это все не подделка… Мадера действительно привезена с острова Мадера, о котором знаешь по учебнику географии для младших классов!

А архитектура бутылок, их пропорции, силуэты! Тулово-пузики в сочетании с горлышками! Рисунки на этикетках! Коньяк «Наполеон», — «с кентавром», — его нарисовал художник Эварист из «Боги жаждут» Анатоля Франса! До сих пор этот кентавр бережно сохраняется на этикетках!

А вот и что-то национальное, не Эварист, а Пимоненко — «Спотыкач». Кентавр и рядом украинка с прутом. Какое «бесстилье», однако!

Книжный магазин… Выставка петербургской графики! Разноцветные выпуски «Истории живописи всех времен и народов» Александра Бенуа! «Аполлон». Какая скромная и изящная обложка Добужинского. Чехонин! Нарбут! Митрохин! Лансере! Белые обложки Игоря Грабаря.

Это — выставка рисунков! Стой и учись! Оказывается это — целая профессия.

Изготовляя не только «Гибель Помпеи» и «Медных змиев» — можно жить, оказывается!

Бёрдсли! Большой том. Я никогда не видел этой книги! Разбогатею — куплю! Черное и розовое.

Какие чувственные, засасывающие губы у этой пышной женщины на обложке! Это ваш вкус, коллега Бёрдсли?

Тонкий английский мальчик с зачатками туберкулеза! Вы, однако, смельчак! Вам бы подальше от этих порочных дам!

«Чурлянис». Текст Евреинова! «История телесных наказаний в России!» — Н. Н. Евреинов. «Театр для себя» — Евреинова. Евреинов — «Оригинал о портретистах».

Однако! Не сидит на печке или прозябает в тихой должности некоего министерства этот Евреинов!

Санкт-Петербург! Поддавай пару, если хочешь быть «столичной штучкой».

Однако надо идти в Академию!

Вот он — Тучков мост! Деревянные доски, мокрые после ночного дождика!

Мост на барках! Какие русские доски!

Кто сказал, что Петербург — не русский город?!

Пройдитесь по мокрым доскам Тучкова!

Запах сосны! Далеких просторов, лесов, дебрей, тайги!

Это вам не Мадрид и не Лисабон! — слова дурацкой песенки.

Там за парапетом моста, тоже очень русским, почти деревенским, видны на Малой Неве барки. Они стоят впритык друг к другу, почти не видно воды.

И также как на великой Волге, знакомой мне с раннего детства, на каждой барже у кормы домик, почти игрушечный, — дверь, одно окошечко — крытый чулан.

Мне не надо заходить в них, я знаю их. Они такие же, как и в Саратове на… «исадах»… где хозяин продает трепыхающихся, трепещущих, сильных, ловких стерлядей! Они у него под полом в проточной воде!

Исады — плавучий городок. Домик стоит на плоту. В полу рядом с кроватью, как в погребах — крышка, закрывающая подводный этаж, где в деревянном проточном ящике беснуются стерляди, самая быстрая рыба Волги.

В домике умещается одна пышная кровать под одеялом в треугольных лоскутах. Пять или шесть подушек. Нижняя, чуть не матрас, а наверху — только под ухо подложить, — «подушка».

Какой-то столик, на нем сверкающий от ежедневной чистки самовар. Медный, а не никелированный «интеллигентский». Под кровать всунут сундучок в «розанах», — там капитал, выручка за стерлядь, здесь — за привезенные в Питер дрова!

Хозяин пьет чай. Колбаса, бублики! Сахар мелко наколот. Рядом стоит «девка», ширококостная, грудастая, мясистая, — словом, не дурак выбирал эту «девку».

Надо же что-то и подстирать, и самовар поставить… Вода прямо из Невы, — ведерко опустишь, вот тебе и вода… Жена дома — с парнями и девками, они уже на возрасте! В молодых годах баржу с лесом не справишь, за всё денежки платить надо!

Каждый домик выкрашен в яркую ядовитую краску, чтобы видней было издалека! Бордовые, как вино, синие, ультрамариновые, желтые, золотая охра с зелеными наличниками окон; темно-красный с голубой дверью!

Александр Бенуа срежиссировал эти соцветия в портале — к «Петрушке».

Так это всё — не Россия?!.. Она самая, настоящая!

А там оранжевый, весь в белых полосах дворец Бирона! Где-то неподалеку около него когда-то был и «Ледяной дом», — коринфские колонны изо льда в ванночках замораживали! Около него слон изо льда, из хобота которого вылетала зажженная нефть! Вон когда еще нефть пригождалась!

А еще дальше видна и крепость. Алексеевский равелин, от самого слова ужасом веяло, когда слышали о нем от родителей! Декабристы, народовольцы в нем сидели!

Так это не Россия только для того, кто России и не знает!

Налево от моста — набережная Васильевского острова. Классика! Классика! Там, в самом конце ростральные колонны! Кваренги или его ученики застроили этот берег, глядящий на дворец Бирона!

Тома де Томон, лауреат Парижской академии! Европа не могла занять вас, — пожалуйте сюда, поближе к «домикам», цветнораскрашенным. Дворник с перовской картинки расселся на диване XVIII века! Ничего, Фома Фомич, разместимся!

И все уживалось… И всё — «так и надо»!

Перов. Картина «Ко дворнику». Девушка отвернулась, чтобы не глядеть на портки дворника!

Ничего, — потом и не то еще будет!

Черная борода Распутина показалась из-за барочных рыцарей на крыше Зимнего дворца!

Первая линия! Какая тишина… Здесь живут люди мыслей или, как раньше говорилось, — «дум». Даже ни одной лавчонки нет, — чтобы «суеты» не было!

Вот и длинное красно-белое здание «казенной» архитектуры, как говорили люди, уходящие «в стан погибающих за великое дело любви».

Моя молодость протекала в эпоху, когда эта «казенщина» оказалась созданием «гениев».

Одна улица и два наименования: 1-я линия, а напротив, — солнечная сторона, — уже не первая, а кадетская, раньше шляхетская!

Распоряжение Петра! Благоговею!

Все точно, все продумано. Захотелось отправить свои надобности — отступи к середине улицы на два шага — и делай свое дело! Не мочить заборы!

Вот здесь и прогуливался вдоль этого забора, этого длинного краснобелого здания начальник молодых «шляхетов» генерал-майор русской службы Клингер, классик немецкой литературы! Он написал трагедию «Фауст», до Гете.

У Клингера Мефистофель с Фаустом прилетали и в Москву в эпоху Елены Глинской, красавицы, матери Ивана Грозного!